Тень императора - Елена Валериевна Горелик

Тогда страшная моровая язва — гнилая горячка, пришедшая с ганзейских кораблей, — за две недели унесла в могилу обоих её сыновей. Первенец Карл-Петер-Ульрих, в котором она видела будущего государя всея Руси, и маленький Фридрих сгорели у неё на руках, задыхаясь в жару. С их смертью оборвалась всякая надежда старшей петровской ветви на великий престол.

Россия досталась не её детям. Трон занял этот мальчишка, сын альвийки — Пётр Второй. «Остроухий волчонок», как втайне называла его Анна, не простившая мачехе её возвышения.

Сзади раздался тихий кашель. Герцогиня обернулась.

У изразцовой печи, укутанная в тёплые фланелевые одеяла, сидела её единственная оставшаяся радость — тринадцатилетняя Екатерина. Девочка родилась слабой, хворой, перенесла золотуху и чахоточный кашель, но глаза её, огромные и голубые, как у отца, Карла-Фридриха, горели живым, неугасимым огнём. В тонких бледных ручках принцесса сжимала искусно выточенную из липы модель русского линейного корабля «Полтава». А на стене над её кроваткой висел большой гравированный портрет молодого царя Петра Петровича в преображенском мундире.

— Маменька, — тихо подала голос девочка, зябко поводя худыми плечами. — Говорят ли курьеры, когда прибудет дядюшка Пётр? Он ведь обещал в письме, что летом приведёт в Киль настоящую эскадру… Он обещал покатать меня на шканцах флагмана!

Сердце Анны болезненно сжалось. Дочь боготворила дядю. Царь, невзирая на холодность старшей сестры, исправно слал больной племяннице письма и дорогие подарки: механические часы, сибирские меха, заморские сладости и альвийские целебные бальзамы, которые одни только и спасали девочку от удушливых приступов зимнего кашля.

— Дядюшка занят великими делами, Катенька, — сухо ответила герцогиня, подойдя и поправив одеяло на плечах дочери. — Он женился на французской принцессе. Ему нынче не до Киля.

— Он всё равно приедет, — упрямо шепнула Екатерина, прижимая деревянный кораблик к груди. — Он самый сильный государь на свете. Он прогонит датчан, если они посмеют нас обидеть…

— Ты бы отдохнула, доченька, — сказала Анна, пододвинув поближе вазу со сладостями. — Или почитай что-нибудь.

Она вышла в смежный кабинет, где на дубовом столе вдовствующую герцогиню ждало свежее послание, доставленное шведским пакетботом под покровом ночи.

Письмо было от младшей сестры.

«…Шведы в Шотландии, Аннушка, — писала Лиза своим размашистым, неровным почерком. — Норрис в ловушке, Георг в панике. Британии не до Балтики по меньшей мере до осени. Дыши свободно, сестрица!»

Герцогиня опустила лист, чувствуя, как минутное облегчение сменяется новой, ещё более глухой тревогой. Да, Англия пока нейтрализована. Но беда Киля была не в Англии. Беда стояла у самых ворот.

Дания. Король Кристиан VI, хитрый хищник, спал и видел, как бы окончательно растоптать Готторпский дом. Датчане не вступали в союз с англичанами открыто, но их шпионы сновали по всему герцогству. В Ютландии датская корона спешно стягивала к границе двенадцать пехотных полков и три полка тяжёлой кавалерии. В Копенгагене снаряжались транспорты. Кристиан намеревался одним внезапным ударом занять Киль, захватить недостроенный новый канал, срыть укрепления и навсегда лишить Россию малейшего плацдарма в южной Балтике. А готторпскую вдову с её хворой дочерью датский монарх рассчитывал упрятать в глухой замок на правах бедных родственниц.

Собственных сил у Анны не было. Две роты герцогской гвардии да полуразвалившиеся крепостные валы — вот и вся защита. Прочие полки наёмничают, зарабатывая талеры для тощей голштинской казны.

Гордость душила её. Просить помощи у мачехи? Унижаться перед братом, занявшим трон, который должен был принадлежать её умершим сыновьям?..

Из детской снова донёсся надсадный, сухой кашель Катеньки.

Анна Петровна зажмурилась. Слеза, жгучая и горькая, скатилась по её увядающей щеке. Ради дочери. Ради памяти Петра Великого. В конце концов, Киль — это отцовское окно в Европу, и отдать его датчанам значило предать саму суть петровских трудов.

Герцогиня решительно села за бюро, обмакнула гусиное перо в чернила и вывела на плотном листе с готторпским гербом:

'Вселюбезнейший брат мой, государь император Пётр Петрович…

Пишет к твоему императорскому величеству сирая сестра твоя с мольбою не о себе, но о наследии родителя нашего. Слухи о победах сестры нашей Елизаветы над островитянами радуют христианский мир, однако же над нашим скромным Килем сгущаются тучи темнее ночи.

Датский король Кристиан, забыв стыд и трактаты, стягивает войско к нашим межам. Полки его стоят в трёх переходах от замка, а эскадра в Зунде готовится перекрыть нам всякое сообщение. Спят и видят датчане, как бы канал, покойным батюшкой задуманный, отнять, а Кильскую гавань обратить в датскую факторию, дабы флоту твоему императорскому вовек не иметь пристанища в сих водах.

Мы с племянницей твоей Екатериной пребываем в непрестанной молитве, уповая лишь на бога да на твою государеву милость и братскую защиту. Силы наши малы, защитить дело батюшкино нечем. Ежели оставишь нас сирыми — быть Килю под сапогом безбожника Кристиана, а нам в датском порубе. Призри на кровь отчую, государь…'

Она посыпала лист мелким речным песком, запечатала цветным воском и кликнула верного камердинера:

— С сим письмом — лейтенанта фон дер Люэ. Через Любек и Ревель, на почтовых перекладных. Загнать десять лошадей, но доставить депешу лично в руки императору Петру. И упаси его господь уронить пакет в датские руки…

* * *

В Санкт-Петербурге то же самое утро временем утро выдалось тихим, морозным и рабочим.

Пётр Второй стоял у огромного дубового стола в Адмиралтейской коллегии, на котором лежала гигантская, во всю длину столешницы, карта Балтийского моря и Немецких земель. На молодом императоре был простой рабочий штатский кафтан тёмно-зелёного сукна с засученными по локоть рукавами. Пальцы государя были испачканы типографской краской: он только что самолично правил гравированный чертёж нового 80-пушечного фрегата с медной обшивкой подводной части.

Рядом, держа наготове циркуль и линейку, стоял адъюнкт Академии наук Михайла Ломоносов.

— Вот здесь, Михайло Васильич, шпангоуты надобно усилить дубом казанским, — отрывисто говорил Пётр, постукивая костяшкой пальца по чертежу. — Балтика — море мелкое, злое, шхерное. Здесь осадка нужна малая, а борт крепкий, чтоб книппели держал…

— На британских верфях, государь, доски бортовые не токмо вдоль, а ещё наискось кладут, один слой в одну сторону, другой — в другую. А поверх — ровно, — напомнил Ломоносов. — Сие для прочности корпуса полезно. Однако нет у нас дерева, сушёного по их рецепту, чтоб такое учинить. Не выдержат доски, коли сушены менее трёх лет.

— Пропитку придумай, — сказал Пётр, нисколько не обижаясь на менторский тон адьюнкта. Во-первых, тот старше, а во-вторых —