Тень императора - Елена Валериевна Горелик

* * *

Великий Северный тракт и дороги, ведшие из центральных графств к югу, превратились в сплошные, медленно ползущие реки человеческого отчаяния.

Февральская оттепель вперемешку с колючим мокрым снегом развезла колеи в жидкое глинистое месиво, но людей это не останавливало. Бежали целыми приходами. Дворяне в неуклюжих фамильных каретах, запряжённых исхудавшими битюгами; лавочники и ремесленники, толкавшие перед собой ручные тележки с узлами; толпы оборванных подёнщиков, кутавших босых плачущих детей в грубую холстину. Все они стремились на юг — под защиту каменных стен Лондона, к побережью, к спасительным портовым докам Бристоля, Портсмута и Саутгемптона.

Гнала их не столько сама шведская армия, сколько чудовищный, взрывающий мозги шквал слухов.

Газетные листки давно перестали выходить, а те летучие памфлеты, что печатались на скорую руку в тайных типографиях, лишь подливали масла в огонь. В трактирах и на почтовых станциях шептались с выпученными глазами: говорили, будто каролинеры ведут с собой полки закованных в непробиваемые латы эльфов, не ведающих жалости. Рассказывали, что шотландские кланы принесли языческую клятву вырезать всех протестантов до седьмого колена, что дикари сдирают с пасторов кожу на барабаны, а шведы продали душу дьяволу, чтобы ни один британский корабль не пришёл на помощь несчастному островному королевству.

И хотя шведские офицеры Врангеля, как зеницу ока, берегли строжайшую дисциплину и вешали собственных мародёров, обезумевшую от страха толпу невозможно было переубедить. Люди бежали от собственных страхов, живущих в их головах, но беды, которые они несли с собой, были вполне осязаемыми.

К середине февраля Лондон и портовые города юга оказались на грани катастрофы. Население столицы за считанные недели раздулось чуть не на треть. Беженцы заполонили предместья: люди ночевали вповалку под мостами, в сырых арках церквей, на промёрзших пустырях, жгли заборы и выгребали объедки из помойных ям.

С продовольствием действительно начался ад.

Подвоз зерна из восточных и северных графств был полностью отрезан мятежом и блокпостами. В Саутгемптоне и Бристоле мучные лабазы стояли пустыми — перепуганные окрестные фермеры наотрез отказывались везти зерно, овёс и скот в города, опасаясь реквизиций и закапывая мешки с провизией в лесах. В доках Бристоля вспыхнул голодный бунт: толпа матросов и беженцев взяла штурмом королевский склад, забив до смерти двух таможенных офицеров. В Лондоне цена четырёхфунтового каравая подскочила вчетверо, хлеб выпекали из гнилой овсяной сечки с примесью древесных опилок, а у булочных с ночи выстраивались угрюмые очереди, которые, повинуясь приказу коменданта, разгоняла конная полиция с обнажёнными палашами. Били не остриём, а плашмя, но сам факт… Город, едва оправившийся от пожара, начал задыхаться в удушающих объятиях показавшего свои кривые зубы голода.

* * *

В Сент-Джеймсском дворце холод ощущался острее всего.

Генри Пелэм вошел в личный покой короля без стука, не дожидаясь церемониймейстера. Лицо первого министра походило на маску мертвеца: серые мешки под запавшими глазами, небритые щёки, сюртук в пятнах дорожной грязи. В руках он держал кожаный бювар, запечатанный личной печатью лорда-лейтенанта графства Йоркшир.

Георг II сидел у камина, укутав ноги в стёганое фланелевое одеяло. От его недавней воинственной спеси не осталось и следа. Монарх заметно сдал: двойной подбородок мелко подрагивал, глаза слезились от едкого торфяного дыма, а в уголках перекошенного рта запеклась слюна. Он больше не примерял латы и не рвался на баррикады Темпл-Бар.

— Что там, Пелэм? — сипло, на тяжелом ганноверском немецком спросил король, не поворачивая головы. — Опять бунт в Сити? Или эти негодяи из парламента отказываются голосовать за чрезвычайный налог?

— Хуже, ваше величество, — первый министр опустился на стул напротив монарха, забыв спросить высочайшего соизволения. — Пал Йорк.

Георг вздрогнул, одеяло сползло с его колен:

— Пал?.. Было сражение? Куда делся гарнизон? Где ополчение сэра Уильяма?

— Никакого сражения не было, сир, — глухо произнёс Пелэм, вскрывая пакет дрожащими пальцами. — Это не портовые слухи, к сожалению. Это официальное донесение верховного шерифа. Йорк распахнул ворота перед авангардом шведов без единого выстрела. Архиепископ бежал, а городская корпорация во главе с мэром и олдерменами вынесла генералу Врангелю ключи на золотом подносе у Миклгейт-Бар. Над Йоркским собором поднят королевский штандарт Стюартов. Манифест Претендента был зачитан на рыночной площади при ликовании толпы. Местное дворянство… тори и тайные паписты… сотнями присягают на верность принцу Чарльзу. Вся северная Англия фактически отложилась от короны.

Король тяжело, со свистом втянул носом холодный воздух. Его пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресла, судорожно побелели.

— Предатели… Подлые, неблагодарные англосаксонские свиньи… — прохрипел монарх-немец, и слеза бессильной ярости скатилась по его дряблой щеке. — Мой отец принял этот остров в долгах, а мне оставил полную казну. Я сам дал стране годы процветания… А они выносят ключи шведским разбойникам и шотландским голодранцам!

— Но и это не самое страшное, ваше величество, — безжалостно продолжил Пелэм. Министр заговорил тише, словно опасаясь, что сами стены древнего дворца могут передать его слова уличной толпе: — Из наших портов… уходят иностранцы.

Георг моргнул, силясь понять:

— Кто уходит?

— Голландцы и португальцы, сэр. Другие тоже, но эти — в первую очередь. Все, чьи корабли ещё способны поднять паруса. Голландская Ост-Индская фактория вторые сутки спешно грузит архивы и золото на флейты в устье реки, не считаясь с запредельными портовыми пошлинами. Голландские шкиперы платят любые взятки комендантам застав, лишь бы получить разрешение на выход в море до отлива. В Бристоле португальские винные купцы за бесценок распродали склады и увели семь тяжелогружёных судов под покровом ночного тумана, невзирая на штормовое предупреждение.

Пелэм наклонился к самому лицу короля, и в его взгляде блеснула ледяная, беспощадная правда.

— Вы знаете купеческую породу, ваше величество. Голландцы не станут рисковать золотом, а португальцы — жизнями ради вашего спасения. Они видят то, чего не желают замечать лондонские памфлетисты, списывают Британию со счетов. Когда купцы иноземных наций снимаются с якоря посреди зимы — это значит, что дом обречён, и они не желают сгореть вместе с нами.

Георг замер. Тишина в кабинете нарушалась лишь потрескиванием сырых поленьев в камине да далёким, глухим шумом взбудораженного Лондона, доносившимся сквозь заколоченные ставни.

— Что вы предлагаете, Пелэм? — прошептал монарх, и в этом шёпоте впервые за всё время кризиса прозвучал неприкрытый, животный страх.

Первый министр оглянулся на закрытые двери и подался ещё ближе:

— Эвакуация, сир. Мы должны спасти династию.

— Эвакуация? — король отшатнулся. — Бежать? Как Яков? Бросить Лондон на растерзание мятежникам?!!

— Если вы останетесь здесь,