Тень императора - Елена Валериевна Горелик

шведам не нужно, а после взятия Лондона станет ещё и опасно. Французы вряд ли высадятся, их с тыла подпирают штыки австрийцев, но флот уже в проливе. Это хорошо, это сильный аргумент. Но брать Лондон тремя с лишним тысячами шведов и десятком тысяч горцев — это самая настоящая авантюра. Которая вполне может обернуться триумфом. Бог уже показал, на чьей он стороне, допустив тяжкое ранение или смерть герцога Камберлендского. Такие знаки свыше шведы никогда не пропускали.

Интересно, как европейские державы будут делить английские колонии? Врангель готов был поставить свою дырявую шляпу на кон за то, что Стюарты их не удержат. А это снова заварушка, в которой шведы ещё скажут своё веское слово.

Глава 12

12

Свечи в тяжёлом серебряном канделябре оплывали, роняя прозрачные восковые слёзы на зелёное сукно бюро. За двойными рамами окон Зимнего дворца гудел февральский ветер, вздымая снежную пыль над Невой, но в Малой опочивальне молодой императрицы было тепло и пряно пахло вербеной.

Елизавета Алексеевна — ещё не привыкшая к новому православному имени и мысленно продолжавшая называть себя по-домашнему Бабеттой — обмакнула тонкое гусиное перо в чернила. Бумага лионской мануфактуры, украшенная водяными знаками в виде королевских лилий, была привычна её пальцам куда больше, чем шершавые грамоты петербургского Синода.

'Государь мой и дражайший батюшка. Пишу сии строки в час, когда весь этот колоссальный, закованный во льды дворец погружается в тишину, а покой мой охраняют лишь часовые преображенцы, чья поступь отдается мерным эхом в анфиладах.

Ныне, когда матушка-королева и сестрица моя Анриетта окончательно отвратили свои сердца от земных радостей и ударились в столь мрачное благочестие, что каждое их письмо напоминает траурную мессу, вы один остаётесь для меня истинным утешением и единственной отрадой души. Лишь ваша отеческая любовь согревает меня в этих северных снегах.

Спешу успокоить ваше христианнейшее сердце касательно супруга моего, государя Петра. Он проводит целые дни в неустанных трудах: с рассвета пропадает то в Адмиралтействе над чертежами новых фрегатов, то в Сенате, то на полковых учениях. Но сколь ни велики его государственные заботы, энергия его поистине не знает пределов. Она кажется мне едва ли не сверхъестественной, нечеловеческой — и батюшка, поверьте, сему юноше хватает сил буквально на всё, о чем приличная супруга может лишь смущенно намекнуть своему венценосному родителю. Молю Пречистую Деву и святых угодников, дабы уже к исходу сей весны я могла обрадовать его величество благословенной вестью о будущем прибавлении нашего Дома и зарождении законного наследника.

Государь относится ко мне с величайшим почтением и галантностью, ни в чём не уступающей версальской. Матушка же его, императрица-мать Анна, явила мне такую милость, какой я вовсе не чаяла от эльфийской принцессы, о коих в Париже рассказывают столь пугающие небылицы. Она ласково именует меня дочерью, проводит со мною вечерние часы и одаривает сокровищами своей древней расы. Вчера она преподнесла мне парюру из светлого серебра с изумрудами дивной огранки: камни эти словно сияют собственным кротким светом.

Что же до второй невесты, немецкой побирушки Фике, коей Синод определил стать Екатериной Алексеевной перед свадьбой с великим князем Павлом, назначенной на первые дни апреля, — то сия девица являет собою зрелище поистине жалкое. Нищая цербстская выскочка ходит в простом суконном платье, с утра до ночи зубрит славянские молитвы с попами и заискивает перед каждым гвардейским сержантом. В ней нет ни капли королевского величия, и мне право стыдно делить с нею один бельэтаж.

Вести из Британии здесь встречают с ликованием: при дворе только и говорят о победах шведов и горцев. Маркиз де ла Шетарди, хоть и не пользуется особенной доверенностью у государя, но вовсе не пребывает в опале, как распускают слухи злые языки. Никаких признаков его высылки нет, он продолжает исправно присутствовать на больших ассамблеях.

Препоручаю себя вашей неизменной милости, дражайший батюшка, и остаюсь покорнейшей вашей дщерью…'

Елизавета Алексеевна присыпала письмо мелким золотистым песком, подула, сложила и с глубоким, мечтательным вздохом припечатала горячий сургуч перстнем с гербом Бурбонов.

…Четыре часа спустя тот же самый текст — только переведённый на русский язык и переписанный ровным, убористым канцелярским почерком тайного секретаря — лежал на столе в кабинете императрицы-матери.

Раннэиль, облачённая в неизменное строгое чёрное платье с широкими альвийскими рукавами, неспешно скользила взглядом по строкам. В тишине кабинета потрескивали дрова в камине, да тихо шуршал бумагами сидевший напротив канцлер, граф Никита Степанович Кузнецов.

— «Немецкая побирушка»… — с едва уловимой усмешкой проронила альвийка, откладывая экстракт на край стола. — Какая спесь. Впрочем, вполне в духе версальских кукол. Что скажете, Никита Степанович?

— Не совсем уж дура, матушка государыня, — хмыкнул канцлер, поправляя парик. — Но и ума не выдающегося. Того, что потребно от неё империи, держится крепко: мужа почитает, телом здорова, мыслит о чреве и будущем наследнике. А в дела тайные нос совать не обучена, да и побаивается. Пётр Петрович её так обаял, что она в отце родном теперь видит лишь конфидента для излияния своих восторгов.

— Вот и славно, — кивнула Раннэиль. — Пусть тешится изумрудами. Пока она пишет папеньке о балах да своей неземной страсти к русскому царю, Людовик будет спокоен за союз. А Фике… Фике мы убережём. Из этой «побирушки», чует моё сердце, выйдет такой государственный кремень, о который не одна европейская корона зубы поломает. Что там с британскими делами?

Кузнецов оживился, подавшись вперёд:

— Георг заперт в Лондоне, матушка. Врангель стоит в трёх переходах от столицы, Шотландия отложилась, Ирландия заполыхала, а Камберленд при смерти. Сити на грани банкротства. Иноземцы бегут из английских портов. Островитянам нынче не до европейских дел — им бы собственную шкуру как-то спасти.

— И сколько продлится сия благодать?

— Ежели Врангель войдёт в Лондон — Стюарты подпишут со шведами всё, что Елизавета Петровна потребует, — уверенно произнёс канцлер. — Торговля на Балтике станет вольной. Английский флот на долгие годы лишится зубов. А нам с вами, матушка, только того и надобно: пока Европа занята дракой за британское наследство, Россия наращивает мускулы. Без единого выстрела, тихой сапой.

— О мускулах подробнее, Никита Степанович, — в изумрудных глазах альвийки блеснул живой, практический интерес. — Что с уральскими заводами?

Кузнецов вытащил из сафьяновой папки ведомость Берг-коллегии:

— Демидовы бьют челом о новых лесных дачах на Тагиле, льют чугун и пушки исправно, но дерут цену за пуд. Строгановы держат соляные варницы и