Тень императора - Елена Валериевна Горелик

Канцлер покачал головой с искренним восхищением:

— Ай да мастера — прости, матушка, за мужицкую речь! Князь Дмитрий Маэдлин за пять лет поставил на реке Чусовой три новых завода с плотинами такого манира, что наши инженеры только рты разевают. Руду берут глубоко, штольнями, по своему альвийскому обычаю, где люди и не чаяли жилу сыскать. Железо выходит мягкое, ковкое, а сталь на клинки и ружейные стволы — чистый булат, тульские оружейники за неё дорого платят. К будущему лету Маэдлины откроют еще два медеплавильных завода и рудник на горе Благодать. По числу действующих печей и богатству они уже к концу года сравняются с Демидовыми, а по качеству литья давно их превзошли.

Раннэиль тонко улыбнулась.

— Альвы умеют слушать камень, Никита Степанович. В родном мире железо ценилось превыше злата, а князья Маэдлины веками строили каналы, выискивали и хранили секреты рудознатцев, из-за чего постоянно ссорились с гномами. Пусть строят. Пусть богатеют. Земли на Урале много, на всех хватит. Главное — чтобы пушки лились без изъяна, а пуд железа обходился казне дешевле, чем шведам. С сильным Уралом и сытой армией нам никакой Версаль не страшен… А теперь велите подать карету. Пора навестить мою будущую сноху, Екатерину Алексеевну. Поглядим, каково она усвоила главу о престолонаследии.

* * *

В королевском замке Кристиансборг в Копенгагене было чинно, холодно и строго, как в протестантской кирхе. Король Дании и Норвегии Кристиан VI, монарх набожный, меланхоличный и вечно кутавшийся в тёмно-коричневый бархатный шлафрок, сидел за круглым ломберным столиком в малой галерее.

Перед ним стоял посол Российской империи в Датском королевстве, княжич Иван Данилович Келадин.

Молодой — всего лишь тысячелетний — альв являл собою живое опровержение северной суровости. Он принципиально не носил напудренных париков: его собственные густые волосы цвета чистого золота были небрежно перехвачены чёрной муаровой лентой, открывая аккуратные острые уши. Одет он был по последней парижской моде — в каштановый шёлковый камзол с изысканным серебряным шитьём по бортам, тончайшие альвийские кружева и башмаки с бриллиантовыми пряжками. Княжич славился при датском дворе как непревзойдённый мастер шахматной игры, премудростям коей обучился у покойного ныне государя. Это был светский лев, однако не сердцеед, хоть перед его нечеловеческим обаянием дамы таяли словно воск на огне. В сём смысле он был невыносимо скучен, соблюдая традиции своего народа и храня верность супруге — принцессе из Дома Таннарил, дочери одного из погибших старших братьев императрицы-матери. Но за этой прекрасной маской скрывался расчётливый дипломат школы Петра Великого.

Кристиан VI взял паузу после того памятного приватного разговора, когда Келадин с очаровательной улыбкой намекнул на эскадру Сенявина и корпус курляндских ветеранов, готовых поддержать голштинскую вдову. Теперь пришло время ответа.

— Любезный принц, — проговорил датский монарх глуховатым, простуженным голосом, перебирая пальцами чётки из карельской берёзы. — Мы провели сии дни в глубоких размышлениях и молитве. Долг христианского государя — блюсти мир между соседями, а не умножать скорби народов.

— Сии слова делают честь вашей христианнейшей мудрости, ваше величество, — с безупречным поклоном отозвался Иван Данилович. Его янтарные глаза мягко блеснули.

— Королевство Датское, — продолжил Кристиан, глядя в окно на серые волны пролива, — не имеет и никогда не имело никаких агрессивных намерений в отношении владений герцогини Анны Голштейн-Готторпской. Слухи о стягивании наших полков к Килю — не более чем досужие вымыслы дурных людей, желающих поссорить нас с великим двором Санкт-Петербурга.

Король тяжело вздохнул, признавая поражение:

— Герцогство Шлезвиг, по праву трактатов присоединённое к нашей короне тридцать лет назад, полностью удовлетворяет интересы Дании. Претендовать на Киль или препятствовать строительству торгового канала мы не намерены. Более того: мы готовы подписать предложенную русским императором конвенцию касательно пошлин на сельдь и масло в прибалтийских портах.

Иван Келадин улыбнулся так лучезарно и открыто, что даже постное лицо датского короля на мгновение прояснилось.

— Государь мой, император Пётр Петрович, будет безмерно счастлив узнать столь благочестивое решение вашего величества, — певучим, мягким голосом произнес альв. — Его императорское величество — монарх в высшей степени миролюбивый. Он всею душою радеет о спокойствии европейских пределов и не желает проливать ни капли христианской крови. Ибо…

Княжич сделал едва заметную паузу, расправляя манжету тончайшего кружева, и добавил с кристальной, бархатной учтивостью, в которой, однако, явственно блеснуло остриё дамасской стали:

— Ибо государь наш безгранично любит своих дражайших сестёр. И Анну Петровну в Киле, и Елизавету Петровну в Стокгольме, и Наталью Петровну в Потсдаме. И сердце его сыновнее и братское бывает поистине безутешно, когда покой их величеств и высочеств кто-либо дерзает возмутить… Но коли мир восторжествовал, сие есть великое счастие для моего государя и для всех его подданных.

Кристиан VI нервно сглотнул, уразумев намёк до последней буквы. Не для того Пётр Первый раздал своих дочек замуж за европейских владетелей, чтобы его сын поступался законными правами сестричек. Тем более, когда оные права в полной мере согласуются с политикой Российской империи.

— Передайте нашему венценосному брату Петру уверения в нашей вечной дружбе, принц, — выдавил из себя монарх. — Завтра министры подпишут бумаги.

— Почту за величайшую честь, ваше величество, — склонился Келадин.

Выйдя из королевского кабинета в залитую бледным северным солнцем галерею, молодой альв не удержался от короткой, хищной улыбки. Киль был спасён. Дания убрала когти. А значит, южные ворота Балтики оставались открытыми для русских парусов — именно так, как завещал великий государь Пётр Алексеевич. Уж его-то альвы уважали так, как не уважали, порой, даже собственных собратьев из Высших. Этот человек был велик во всём. Остроухие умели такое ценить.

* * *

Сквозняк в покоях венского Хофбурга не могла унять даже тяжелая дубовая дверь, обитая изнутри тиснёным сафьяном. В третьем часу пополуночи в Малом кабинете эрцгерцогини было зябко. Бронзовая жаровня с древесным углём, придвинутая к ногам Марии-Терезии, давно подёрнулась седым пеплом, но государыня не замечала холода.

Перед нею на широком столе лежали две стопки бумаг: ведомости Придворной палаты — сплошь залитые красными чернилами дефицита — и свежие донесения венских резидентов из Гамбурга, Антверпена и Лондона.

Мария-Терезия с тихим, сухим стуком отложила перо и потёрла воспаленные от бессонницы глаза.

Катастрофа. Финансовая катастрофа, которую кабинетные старики вроде Бартенштейна стыдливо именовали «временным расстройством кредита».

Английский золотой ручей, исправно питавший австрийскую армию последние два года, иссяк в одночасье. Лондон выпал из рядов союзников столь стремительно и бесповоротно,