Тень императора - Елена Валериевна Горелик

Десять лет назад покойный царь Пётр мечтал выдать дочь за Людовика — тогда Версаль брезгливо отказал «северным варварам». Нынче же Бурбоны сами приползли на коленях, умоляя о браке! Французы задыхаются без корабельного леса, англичане жгут их колониальные транспорты, и Версаль решил: лучше отдать девицу московитам, чем потерять империю за океаном.

Мария-Терезия медленно поднялась из-за стола. Её красивое лицо, обычно свежее и открытое, сейчас казалось высеченным из того же серого австрийского гранита, из которого были сложены стены собора Святого Стефана.

— Генрих Четвертый говорил, что Париж стоит мессы, — процедила она сквозь зубы, и в голосе её звенела неподдельная ненависть. — А его прапраправнучка рассудила, что Петербург стоит схизмы! Проклятые предатели… Безбожники! Продались дикарям и нелюдям!

Она зашагала по кабинету, нервно сжимая пальцы. Картина складывалась жуткая, апокалиптическая для Дома Габсбургов.

Франция, вечный, исконный враг Австрии, заключает династический союз с Россией — самой мощной военной силой на востоке. Турция, ослабленная переворотом, устраняется от войны, оставляя русских хозяевами положения на Черном море. Пруссия… подлый Фридрих сидит в Потсдаме, связанный по рукам и ногам браком с русской царевной, но только и ждет момента, чтобы урвать свой кусок.

— Что пишет Ботта о самом царе? — резко обернулась она к Бартенштейну. — Он поддался французским чарам? Он пошлёт полки против нас на Рейн?

— Нет, Ваше Величество. И в этом кроется единственная, но весьма слабая надежда. Граф сообщает: на первом же приёме молодой царь выставил французского посланника Шетарди полным дураком, отказавшись подписывать секретную торговую конвенцию на версальских условиях. Пётр держится независимо. Он груб, циничен и, судя по всему, собирается торговать своим нейтралитетом так, как не снилось ни одному венецианскому купцу. А цербстскую принцессу, которую Фридрих Прусский подсунул младшему царевичу в надежде на шпионаж, двор встретил с восторгом: девчонка прилюдно отреклась от лютеранства и заговорила по-русски, выставив француженку спесивой дурой.

Мария-Терезия остановилась у окна, глядя на размытые контуры шпиля святого Стефана в промозглой мгле.

— Значит, Петербург не лег под ноги Версалю, — пробормотала она. — Он просто поднял ставки в игре. Молодой волчонок пробует клыки…

— Что нам делать, Терезия? — тихо спросил Франц Стефан. — Англичане требуют уступок в Италии, французы теперь за спиной имеют русского колосса, а казна… ты сама знаешь, сколько у нас осталось талеров.

Королева повернулась к министру. В глазах её уже не было растерянности — остался лишь холодный, расчетливый ум великой правительницы, которой суждено было возродить империю из пепла.

— Первое, Бартенштейн. Направить в Константинополь тайных эмиссаров. Новый султан любит мастерить поделки из дерева? Прекрасно! Отошлите ему в дар лучшие образцы древесины из наших пределов, выделите из казны сто тысяч флоринов и внушите его визирям: Австрия готова признать любые границы на Балканах, лишь бы они не пускали русский флот через Босфор. Если Осман хочет покоя — мы дадим ему покой, но пусть он станет занозой в сапоге русского царя!

— Будет исполнено, государыня.

— Второе. В Санкт-Петербург… Мы не можем более полагаться на старика Остермана, его песенка спета. Граф Кузнецов показал себя отменным циником и попросту съел своего былого патрона. Отошлите в Россию графа Кауница.

Бартенштейн удивленно моргнул:

— Венцеля? Но он слишком молод, Ваше Величество! Ему едва за тридцать, он дерзок, не признает авторитетов…

— Именно поэтому он и поедет туда! — отрезала Мария-Терезия. — Старые лисы вроде вас, Бартенштейн, привыкли играть по правилам прошлого века. А в Петербурге сейчас правит восемнадцатилетний мальчик с помыслами эльфа и железной хваткой его отца. Туда нужен наглец, способный предложить царю то, от чего тот не сможет отказаться. Если Франция покупает Россию постелью своей принцессы, мы должны купить её балансом сил. Предложите Петру польские земли. Предложите невмешательство на Дунае. Предложите всё, кроме Силезии! Нам нужно время, пока я смогу окончательно утвердиться на престоле предков.

Она глубоко вздохнула, поправляя бархат платья на груди, и добавила с тихой, почти мистической убеждённостью:

— Этот мир сходит с ума. Христианнейший король предает Рим ради схизматиков, османский калиф бросает ятаган ради куска дерева, а северная варварская империя диктует свою волю дворам Европы. Что ж… Если нам суждено пройти через этот огонь, мы пройдем через него. Но Австрия не склонит головы ни перед французской лилией, ни перед русским медведем. Пишите депеши, советник. И помните: империя в Европе должна быть только одна — наша!

* * *

В Вавельском королевском замке стоял такой чад, словно в палатах заживо коптили добрую сотню свиных окороков. Горели сальные свечи в кованых люстрах, чадили трубки-люльки из вишнёвого дерева, набитые крепким голландским табаком, а изо ртов распаленных спором шляхтичей клубился густой пар: протопить древние каменные залы при нынешнем декабрьском ветре с Вислы было задачей непосильной даже для королевских истопников.

Сейм шумел. Сейм ревел, звенел сабельными ножнами, плескался венгерским вином и исходил хриплыми проклятиями.

В соседней комнате с довольно скудным убранством восседал Август Третий. Толстый, одутловатый сын Августа Сильного, унаследовавший от отца безграничную любовь к пышным празднествам, опере и дрезденскому фарфору, но начисто обделенный его звериной физической силой и бульдожьей хваткой, казался живым воплощением уныния. На короле был лиловый бархатный кунтуш, подбитый куницей, поверх которого на золотой цепи висел орден Золотого Руна. Август с тоской смотрел в потолок, меланхолично ковыряя в зубах серебряной зубочисткой и мечтая оказаться сейчас в Дрездене — подальше от этого шляхетского бедлама, где каждый голодранец с гербом и саблей-карабелой почитал себя ровней венценосцам.

Рядом с монархом бледной тенью маячил его верный первый министр граф Генрих фон Брюль. Пальцы саксонца, унизанные перстнями, нервно перебирали исписанные столбцами цифр листы. Казна курфюршества трещала по швам, наемные полки требовали жалованья, а коронный Сейм вот уже вторую неделю не мог решить простейший вопрос: выделить ли законному государю деньги на содержание хотя бы дюжины батальонов для охраны границ.

Из большой залы явственно слышался каждый голос.

— Золота ему⁈ — взревел коронный гетман Юзеф Потоцкий, картинно распахивая подбитый соболем кунтуш и обнажая рукоять карабелы, усыпанную крупной бирюзой. Вокруг него сплотилась добрая половина малопольской и волынской шляхты — партия фанатичных ревнителей «золотой вольности». — Саксонскому толстяку мало наших податей? Он хочет залезть в карман вольного польского дворянства, дабы оплачивать своих немецких комедиантов и скрипачей⁈ Пся крев! Не бывать тому! Не для того наши предки проливали кровь под Веной, чтобы курфюрст из Дрездена помыкал нами, будто своими мейсенскими мужиками!

— Пан