Тень императора - Елена Валериевна Горелик

гетман запамятовал, — ядовито, с ледяной шляхетской вежливостью отозвался со своего места князь Август Александр Чарторыйский, глава могущественной «Фамилии», вокруг которой группировалась прорусская партия, — что покуда саксонские полки стоят гарнизонами, турецкие разъезды и татарские недобитки, сбежавшие на Босфор под полы султанского халата, не жгут подольские фольварки пана гетмана! Или пан Потоцкий надеется защитить границы одними лишь пышными речами? Королю нужны субсидии, дабы войско коронное имело порох и хлеб!

— Войско? — вскинулся шляхтич из гнезненских послов, брызжа слюной и потрясая кривой саблей над головами соседей. За его спиной согласно гудели паны из Великой Польши — сторонники прусского короля Фридриха, щедро подкормленные бранденбургскими талерами. — Какое войско⁈ Саксонское ярмо на шею Речи Посполитой⁈ Ежели саксонец не в силах сберечь границу — Берлин ближе Дрездена! Король Фридрих — истинный рыцарь и добрый сосед! Прусские драгуны порядок держат железный, и Его Величество прусский монарх не станет вымогать у вольного Сейма ни единого злотого, коли мы откроем ему тракты через Померанию!

— Замолчи, немецкая подстилка! — рявкнул кто-то из сторонников Чарторыйских. — Фридрих спит и видит, как бы оттяпать у нас Гданьск и Торунь! Шведа забыли уже? Пруссак в ту же дудку дует! Покуда за спиной короля Августа стоит Петербург, границы Речи Посполитой нерушимы!

Упоминание Петербурга подействовало на залу как ведро ледяной воды, выплеснутое на раскаленные угли. Шум на мгновение стих, сменившись зловещим ропотом.

И тут вперед выступил маршалок коронный, пан Тарло — ярый приверженец Версаля и тайный наперсник старого Станислава Лещинского. Лицо пана маршалка сияло торжеством игрока, припрятавшего в рукаве верный козырь.

— Петербург, говорите, панове? — с насмешливой укоризной протянул Тарло, картинно подбоченившись. — Оглянитесь окрест! Наш законный государь, король Станислав, дважды избранный волею благородного сословия, по сей день живёт в изгнании в Нанси! Франция не забыла его обиды! Версаль за ним горой! И покуда вы здесь торгуетесь за медные гроши для саксонца, колесо фортуны повернулось так, что у иных панов шапки с голов попадают!

Тарло выдержал театральную паузу, обводя притихших магнатов глумливым взглядом:

— Дошли ли до вас свежие ведомости с берегов Невы, пане Чарторыйский? Французская королевская кровь — принцесса Мария Луиза Елизавета, родная внучка нашего пана Станислава Лещинского, дочь христианнейшего короля Луи — въехала в Санкт-Петербург! Она идёт под венец с молодым царём Петром!

Зал ахнул. Даже хмурые литовские шляхтичи, доселе молча цедившие мёд из фляг, подались вперёд.

— Внучка пана Станислава станет царицей московитов! — повысил голос Тарло, упиваясь произведенным эффектом. — Понимаете ли вы своим разумом, что сие значит? Париж и Петербург отныне повязаны нерушимым союзом! Русский царь не станет воевать за саксонскую свинью против родного деда своей августейшей супруги! Стоит королю Людовику шепнуть зятю словечко — и русские полки не двинутся с места, а Франция вернет пана Станислава на польский трон! Зачем нам кормить Августа, чьи дни на нашем троне сочтены⁈ Не позвалям! Не бывать субсидиям!

В зале начался форменный ад. Сторонники Лещинского победно заголосили, швыряя в воздух бархатные шапки с павлиньими перьями: «Виват король Станислав! Виват французская кровь!»

Им яростно возражали люди Брюля и Чарторыйских, крича, что московитский царь никогда не посадит на польский трон французскую марионетку, будь она дедом хоть десяти царицам разом. Прусская партия орала свое, суля поддержку Берлина против всех и каждого. С десяток шляхтичей уже обнажили сабли, рассекая табачный дым сверкающей сталью; послы сцепились в углу, опрокинув дубовую скамью и щедро потчуя друг друга тумаками под вопли: «Зрада! Предательство! Вольность в опасности!»

Август Третий тяжело вздохнул, поглядел на часы, зевнул во весь рот и, наклонившись к Брюлю, уныло пробормотал по-немецки:

— Генрих, бросьте эти бумаги в огонь. Ни талера они нам не дадут. Велите подавать карету… Поедем лучше смотреть эскизы новых фарфоровых пастушек, что прислали из Мейсена. Право слово, от них куда больше толку, чем от польской короны.

— Не позвалям! — взвизгнул в этот миг чей-то тонкий, пьяный шляхетский голос у самых дверей. — Сейм сорван! Вето!

Грянул согласный рев полутысячи глоток, лязг сабель заглушил стоны избиваемых, и величие Речи Посполитой в очередной раз утонуло в безумии собственной шляхты — в то время как три добрых соседа в Берлине, Вене и Петербурге уже точили ножи, с усмешкой глядя на агонию обреченного королевства.

Это был тот редкий случай, когда сытное блюдо само себя готовило для подачи к столу. Не стоило мешать, следовало лишь дождаться должного момента.

Глава 7

7

Зимний дворец привыкал к новым обитательницам неспешно, как привыкает старый боевой корабль к непривычному грузу в трюмах. И если при дворе покойного Петра Алексеевича иноземок меряли на аршин полезности да покладистости, то ныне за девицами наблюдали сотни глаз — от взоров русских и альвийских княжон до прищура синодских дьяков.

Адаптация двух наречённых невест пошла по путям столь несхожим, что даже в лакейских и караульнях об этом спорили вполголоса.

Фике — готовящаяся стать вскоре благоверной княжной Екатериной Алексеевной, как прочила ей тайная воля Синода к грядущему миропомазанию, — вгрызалась в Россию с яростью новобранца, берущего штурмом неприступный редут. Покои её, вопреки мольбам сосланной в дальние комнаты матушки Иоганны, не благоухали версальскими притирками. На дубовом секретере рядом со скромным лютеранским крестиком, с которым девица ещё не рассталась до православной купели, громоздились тяжёлые фолианты: славянская Псалтырь, рукописная грамматика Смотрицкого и бесконечные тетради, исписанные мелким, упрямым почерком.

Она спала не более пяти часов в сутки. Законоучитель Симеон Тодорский, человек строгий и учёный, выходил из ее комнат с лицом смущенным и просветленным: четырнадцатилетняя немка не просто заучивала православный канон, она требовала истолкования каждой догмы, вникая в тонкости исхождения Святого Духа и сокрушаясь о грехах патриарха Никона так истово, словно родилась под звон колоколов кремлевского Ивана Великого.

Царевич Павел Петрович навещал невесту ежедневно в третий час пополудни. Разговоры их, однако, меньше всего походили на нежности жениха и невесты. Юный Павел, унаследовавший от матери-альвийки математическую строгость мысли, а от отца — неутомимую жажду ремесла, приносил то чертежи уральских доменных печей, то таблицы астрономических затмений. И Фике, кутая озябшие плечи в тёплый пуховый платок, подаренный Марией Дмитриевной Кантемир, часами внимала рассуждениям о селитренном производстве и свойствах горного льна, ловя каждое слово и прилежно занося в память имена уральских заводчиков. Она инстинктивно нащупала нерв этой семьи: здесь любили не за прелесть лица, а за