Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман

дела более или менее независимо от противоречивых инструкций, издаваемых Наркоматами земледелия и юстиции. С точки зрения крестьян, запутанный клубок директив из центра часто противоречил самым очевидным обычаям и практикам. В ответ на запрос Наркомата земледелия губернские власти сообщали, что инструкции о разделе «были непонятны как крестьянам, так и местным управляющим» и не оказали заметного влияния на процесс раздела[470]. Крестьяне выразили ту же точку зрения в более живой форме частушки, или короткой народной песенки:

Ну и плохи же, товарищи,

Ваши новые права,

Видно, ж… их придумала,

Никак не голова[471].

Проблема, разумеется, заключалась не в том, что юристам не хватало ума. Скорее их попытка навязать систему индивидуальных свобод и равенства полов производственным отношениям, которые были организованы вокруг патриархального домохозяйства, породила непримиримые конфликты. Разных взглядов придерживались и сами крестьяне. С ростом числа разводов и разделов интересы мужчин и женщин, индивида и домохозяйства расходились, вынуждая суды и земельные комиссии решать на практике то, что было неразрешимо в принципе.

Небольшие изменения

Основные структуры крестьянского быта явно отставали от принципов, заложенных в Земельном и Семейном кодексах, однако деревни «бездорожной России», которые этнограф Тан-Богораз определил как «Россию № 2», не остались в стороне от новых революционных идей. Юристы из наркоматов земледелия и юстиции рассылали свои директивы крестьянам, которые все еще верили в леших, чертей, домовых и колдунов, однако медленно и неравномерно деревня менялась[472]. Солдаты, научившиеся читать, возвращались домой с листовками в карманах. И в ряде семей эти грамотные ветераны Красной армии, уважаемые за более четкое понимание советских законов, заменяли старших в качестве домохозяев[473].

Молодежь, в частности, начала подвергать сомнению старые верования. Пока пожилые крестьяне рассказывали истории о странных наказаниях, постигших тех, кто осмелился снять иконы, молодые сельские комсомольцы высмеивали старые верования в непристойных частушках.

Даже самые суеверные признавались, что времена изменились и колдуны стали уже не те: раньше они действительно обладали силой, а теперь все основано на иллюзии. Таким образом, магия все еще существовала в сознании стариков, но загадочным образом утратила свою силу перед лицом советской власти[474]. И хотя старики могли размышлять о несовместимости социализма и магии, молодых больше занимали другие вопросы. А сельское население было в подавляющем большинстве молодым: в 1926 году 59 % его составляли лица моложе 25 лет[475]. Демография, как оказалось, была на стороне перемен.

Экспроприация дворянских земель после революции не только оживила традиционные институты, но и способствовала социальным изменениям. С увеличением доступности земли большое многосемейное крестьянское хозяйство стало распадаться на более мелкие единицы. В результате роста числа разделов в период с 1917 по 1928 год появилось еще 10 миллионов домохозяйств. Средний размер домохозяйства снизился с 6,1 до 5,1 в период с 1917 по 1924 год. Это значит, что в деревне перестали преобладать большие многосемейные домохозяйства. Они еще составляли большинство в таких губерниях, как Самарская и Орловская, но во многих районах, особенно в центральных фабричных областях, их вытеснили более мелкие, нуклеарные семьи[476].

Распад многосемейного хозяйства естественным образом отразился на социальных отношениях крестьян, особенно на роли и статусе женщин. Раздел подорвал власть домохозяина и предоставил молодой замужней женщине больше контроля над своими домашними делами. В то же время ослабил он и власть жены домохозяина и, таким образом, ликвидировал одну из самых важных позиций, которую женщина могла занимать или на которую могла претендовать в семье. Увеличение независимости невестки происходило за счет сокращения авторитета ее свекрови. Кроме того, женщина в маленьком, бедном домохозяйстве прилагала больше усилий для обеспечения его экономической жизнеспособности и, следовательно, брала на себя большее бремя труда. Многие крестьянки отмечали, что раздел усложнял совмещение работы с беременностью и воспитанием детей.

Расширение товарного производства и новые возможности независимого заработка в ремесленном и фабричном производстве – изменения, начавшиеся задолго до революции, – также подтачивали традиционные обычаи деревни. Создавая новую экономическую основу для индивидуальной независимости, наемный труд сводил на нет власть домохозяина и принцип общей собственности. Крестьянин, уходивший из деревни на заработки, имел определенный контроль над тем, сколько денег он отправит обратно в двор. А в областях, где многие крестьяне уходили из деревни работать на фабрики, отдельные члены двора начинали забирать свою долю из общего котла. Введение индивидуальной оплаты труда нарушило традиционные механизмы власти и кооперативный баланс двора, поставив новые вопросы о контроле и собственности. Оплачиваемый труд, который можно было выполнять в рамках домашнего хозяйства (кустарное производство) или вблизи деревни, представлял меньше проблем. Один этнограф отметил, что «такая работа постепенно входит в повседневный круг обычной хозяйственной работы двора и сливается с ней». Но когда человек уходил из деревни на заработки, связь с двором ослабевала, и «мало-помалу у члена двора, занимающегося такой работой, образуется взгляд на заработанное как на свою собственность». В некоторых областях крестьяне разработали правила в рамках обычного права, регулирующие распределение заработной платы. Крестьяне Московской, Брянской, Тверской, Северо-Двинской, Вятской и Новгородской губерний – районов с давними традициями отхода (сезонного наемного труда) – признавали право ушедшего на заработки члена двора на сохранение половины заработка. Хотя многие крестьяне, работавшие в городах, поддерживали тесную связь со своими деревнями, раздельное получение заработка отдельными лицами подрывало принцип общности, на котором основывался двор[477].

Ухаживания и браки также постепенно менялись, демонстрируя признаки как старого, так и нового. Молодые люди по-прежнему устраивали по вечерам сборища, которые в зависимости от региона назывались «беседы», «посиделки», «поседки», «поситки» или «поседки». С осени и всю зиму неженатые парни и девушки собирались в избе одной из девушек, смеялись, разговаривали, пели и играли на аккордеоне до поздней ночи. Девушки приносили свои рукоделия и пряжу и работали в течение вечера; когда посиделки заканчивались, парни провожали их домой. Летом, а также по воскресеньям и праздникам молодежь собиралась, чтобы попеть частушки, потанцевать и посплетничать. Парни и девушки гуляли рука об руку. Теплыми вечерами они танцевали в поле под звездным небом и бродили в окрестностях деревни[478].

Существовало множество вариаций «посиделок» или «бесед». В северных губерниях царила серьезная «рабочая атмосфера», особенно среди девушек. М.Я. Феноменов, этнограф, изучавший деревенский быт Новгородской губернии, отмечал, что поседки – «архаический феномен», имевший «производственную основу» – сохранялись и в 1920-е годы. Девушки организовывали посиделки, работали над бельем для своего приданого и представали в своей будущей роли хозяек. В южных провинциях было гораздо