Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман

Пускай она ругалася.

* * *

Самоходоцькой уйду,

Тяте сделаю беду.

Тяте сделаю беду,

Корову, овцу уведу.

Родители так сильно настаивали на контроле за брачным выбором, потому что крестьянский брак был экономическим институтом, в котором собственность превалировала над чувствами. Крестьяне считали, что брачные узы должны быть «припечатаны» как можно крепче. Хотя многие крестьяне регистрировали свои браки, большинство все же принимало дополнительные меры предосторожности, венчаясь в церкви[493]. Многие не доверяли гражданскому браку, считая его «непрочным и невыгодным для женщины союзом»[494]. Тем не менее практика гражданского брака постепенно расширялась в сельской местности, побуждая молодых людей воспевать преимущества регистрации перед венчанием в церкви:

Теперь новые права

Не надо и венчатцы,

В комитете за столом

Только расписатцы[495].

Развод и алименты

Несмотря на энтузиазм некоторых частушек, исполняемых молодежью, реакция на советское семейное законодательство была неоднозначной. Многие пожилые крестьяне, в частности, считали, что Семейный кодекс поощряет распущенность и наносит ущерб экономическим интересам семьи[496]. Другие, казалось, приняли изменения более охотно. В одной из деревень крестьянин взял жену без церковного брака и вскоре бросил ее ради другой. Остальные жители отнеслись к его поступку с веселой терпимостью. «Теперь новые права», – говорили они, – «все можно»[497]. Молодежь радостно пела о новой сексуальной свободе, появившейся благодаря гражданскому браку и легкости развода:

Табаку вы не курите,

Не пейте больше самогон.

Больше девочек любите,

Это новый есть закон[498].

Женщины тоже праздновали принятие новых законов в уверенности, что угроза развода укрепляет их позиции в семье. Сельские женщины пели:

Было время, мой мужик,

Лез кулаками биться,

А сейчас он ласковый —

Разведусь боится.

и:

Коли с мужем не поладим,

Теперь я не боюся,

Уж как пойду я в сельсовет

И с ним я разведуся[499].

Так Семейный кодекс начал подтачивать традиционный консерватизм деревни. Уровень разводов в сельской местности в 1920-е годы был ниже, чем в среднем по стране, и значительно ниже, чем в городах, но тем не менее эти цифры заслуживают внимания. В 1925 году уровень разводов в городах был примерно в два раза выше, чем в сельской местности (2,8 развода на 1000 человек в городах и 1,2 – в сельской местности). Однако к 1926 году на каждые 10 сельских браков приходился примерно 1 развод. К 1927 году почти 11 % мужчин и 9 % женщин, вступающих в брак в сельской местности, были ранее разведены. Один демограф отметил, что было заметно, «насколько сильно сказывается на брачности населения влияние нашего брачного кодекса, по которому брак есть свободное соглашение двух лиц, могущее быть в любое время расторгнуто»[500].

Большинство разводов, как в городах, так и в сельской местности, происходило между людьми, состоявшими в браке непродолжительное время. В сельской местности средняя продолжительность брака, закончившегося разводом, составляла всего 2,4 года. В городах браки, завершавшиеся разводом, как правило, длились несколько дольше – около 4,4 лет. Средний возраст разводящихся в сельской местности составлял всего 23 года для мужчин и 22 года для женщин, в городах он был несколько выше (28 и 25 лет). Подавляющее большинство (около 80 %) разводящихся деревенских мужчин и женщин расторгали свой первый брак. Но и во втором браке разводилось значительное количество, примерно 17 % мужчин и 16 % женщин. В городах процент людей, расторгающих второй брак, был несколько выше (около 19 %)[501].

Непродолжительность браков, заканчивавшихся разводом, осложняла имущественные претензии женщин, поскольку средняя продолжительность брака была значительно меньше шести лет, необходимых женщине для получения доли в дворовой земле. Женщина могла вернуться к своим родителям, но зачастую они не были рады принять ее обратно, особенно если у нее были дети. С точки зрения родителей, разведенная женщина была как отделившийся кусок целого, который больше не входит обратно: «отрезанный ломоть». Она была «ни баба, ни девка». В деревенской жизни для нее не было места[502].

Развод создавал серьезные экономические проблемы как для женщины, покинувшей семью, так и для членов семьи, обязанных ее содержать. Как сказал один зажиточный украинский крестьянин: «Пока я не разделился с ними, я богат; я разделюсь – мы все будем бедняками»[503]. Хотя он имел в виду процесс раздела, то же правило было справедливо и для развода.

Крестьянки горько жаловались на свои проблемы после развода. Белицкая, крестьянка-делегат от Белоруссии на Всесоюзном съезде работниц и крестьянок в 1927 году, риторически спрашивала своих коллег: «Какими правами пользуется женщина в деревне?» Она привела гипотетический пример: муж и жена разводятся. Их двое детей остались с матерью. «Какую часть хозяйства ей выделяют? – спросила Белицкая. – Только одну треть и только из движимого имущества. Земля не делится, потому что у нас мало подходящей земли к разделу. Что остается крестьянке делать?» Женщина получила судебное решение, в котором подробно описывалась ее доля: сарай, свинья, возможно, 2–3 рубля в месяц. Но ей некуда было идти и нечем себя обеспечить. К тому же мужчины часто отказывались выплачивать присужденное, как бы мало оно ни было. Белицкая сердито объясняла: «Проходит полгода, год, ей нужно десять рублей, бывший муж дает пять, и опять эта женщина остается ни при чем». О тех же проблемах горячо говорила Журавлева, делегат от Чувашской республики. «Выделение земли разведенным женам затягивается, – сказала она. – Женщины со своими детьми мучаются и не получают надела по 8 месяцев». Журавлева предложила судебным исполнителям более строго и эффективно исполнять свою работу, «чтобы скорее удовлетворять женщин алиментами и наделами земли»[504].

В то время как женщины боролись за выделенные им зачастую скудные средства, домохозяйства защищали свое имущество. Многие крестьяне клялись, что алименты могут привести только к разорению двора. Один из членов земельной комиссии в Брянске отметил, что крестьяне придумали множество уловок, чтобы избежать выплаты алиментов. Иногда домохозяйство производило фиктивный раздел, наделяя члена, обязанного платить алименты, незначительным имуществом и освобождая остальных членов от ответственности за его долги. Местные исполкомы часто шли навстречу таким уловкам и официально регистрировали фиктивный раздел. Иногда крестьяне сознательно сокращали производство, выращивая только то, что было необходимо хозяйству. Если ответчик нанимался работать за оплату, он