Все грехи мира. Книга 1 - Алексей Ракитин

Полуляхов остановился. Ни звука. Кончено.

Вышел в среднюю комнату. Прислушался. У госпожи Арцимович в спальне тихо. Спят. Слышу только, как около меня что-то, словно часы стучит. Это у Казеева сердце колотится. «Стой, — шепчу, — тут. Караул». Пирожковой руку в темноте нащупал, холодная такая. — «Веди на кухню». Вхожу. А кухне светло, ровно днём. Луна в окна. Читать можно. Оглянулся: вижу постель, на подушке чёрное, голова кухаркина, к стене отвернувшись, спит и так-то храпит. Взмахнул, — и такая-то жалось схватила. «За что?» — думаю. Да уж так только, словно другой кто мои руки опустил. Грохнуло — и храпа больше нет. А луна-то светит так… Вижу, по подушке большое, большое чёрное пятно пошло… Повернулся и пошёл в горницы.

Полуляхов сбросил окровавленный армяк, вытер об него руки, зажёг свечку и без топора вошёл в спальню госпожи Арцимович.

— Надо было, чтобы она кассу отперла. Замок был с секретом.»

Далее последовал диалог, у автора он весьма продолжителен, а потому здесь мы приведём его в сокращении:

«Госпожа Арцимович приподнялась на подушке: «Да вы знаете, куда вы зашли? Вы знаете, кто такой мой муж?» Тут уж я от улыбки удержаться не мог. — «Сударыня, — говорю, — для нас все равны!» — «А где мой муж?» — спрашивает. «Сударыня, — говорю, — о супруге вашем не беспокойтесь. Ваш супруг лежит связанный и мы ему рот заткнули. Он не закричит. То же советую и вам. А то и вас свяжем.» — «Вы его убили!» — говорит. — «Никак нет, — говорю, — нам ваша жизнь не нужна, а нужно ваше достояние. Мы возьмём, что нам нужно, и уйдём. Вам никакого зла не сделаем». Её всю как лихорадка била, однако, посмотрела на меня, успокоилась, потому что я улыбался и смотрел на неё открыто. Она больше Казеева боялась. «Это, — спрашивает, — кто?» — «Это, — говорю, — Мой товарищ и его не извольте беспокоиться, и он вам ничего дурного не сделает». Барыня успокоилась.

(…)

Тут ребёнок их проснулся, так мальчик лет восьми или девяти. Вскочил в кроватке. «Мама, — говорит, — кто это?» — А она ему: «Не кричи, — говорит, — и не бойся, папу разбудишь. Это так нужно, это люди из суда». Я приказал Казееву стоять и караулить, а сам пошёл, кассу притащил. Около ея кровати поставил. «Открывайте!» — говорю. Она привстала на кровать, открывает, такая спокойная, со мною разговаривает. И мальчик, глядя на неё, совсем успокоился. «Мама! — говорит, — я яблочка хочу». — «Дайте ему, — говорит, — яблочка». — «Дай»! — говорю Казееву. Тут же на столике в уголке тарелка стояла с мармеладом и яблоками, так штук 6–7 было, Казеев мне подал. Я яблочко выбрал и мальчику подал: — «Кушайте!» И мармеладу ему дал.

(…)

Открыла госпожа Арцимович кассу: — «Вот, — говорит, — всё наше достояние». А в кассе тысячи полторы денег и также в уголке рублей триста лежит. «А это, — говорит, — казенные». Вещи ещё лежат дамские, колечки, серёжки. «А семьдесят тысяч, — спрашиваю, — где?» Смотрит на меня во все глаза: «Какие семьдесят тысяч?» — «А наследство?» — «Какое наследство?» Дух у меня даже перехватило. «Да в городе говорят»! — «Ах, — говорит, — вы этой глупой басне поверили?» Затрясся я весь.

(…)

Однако вижу, барыня говорит правду: раз есть железная касса, куда же ещё деньги прятать будут! «Давайте!» — говорю. А она такая спокойная деньги вынимает, подаёт. «Вещи, — говорит, — вам брать не советую. С этими вещами вы только попадётесь». Объяснять даже стала, за какую вещь сколько плачено, какую муж подарил. Удивлялся я её спокойствию. У меня голова кругом идёт, а она спокойна!

(…)

Взял топор, спрятал под чуйку, опять в спальню вернулся. А она улыбается даже: «Ну, что, — говорит, — убедился, что денег нет?» И так мне её убивать не хотелось, так не хотелось… Да о [собственной] голове дело шло. Думал, такого человека убили, поймают — не простят, ждал себе не иначе, как виселицы.

— Один вопрос, Полуляхов. Ждал виселицы и всё-таки рисковал?

— Думал, не найдут! Ищи ветра в поле.

Сколько мне не приходилось видеть «настоящих» преступников, многие из них ждали себе «не иначе, как виселицы» — и все на вопрос, зачем же шли [на убийство], отвечали:

— Уверены были, что не найдут! Где же найти? Находят только дураков!

Самоуверенность и порой легкомыслие, отличающие этих людей, удивительны.

— Ходил я по комнате взад и вперёд, — продолжал рассказ Полуляхов, — и так мне барыни жаль, так жаль. Уж очень меня её храбрость удивила. Лежит и разговаривает с Казеевым. Казеев словами душится, а она хоть бы что, — всё расспрашивает про дворника: «Он ли вас подвёл?» Не ждал бы себе петли — не убил бы, кажется. Ну, да своя жизнь дороже. Зашёл я так сзади, чтоб она не видала, размахнулся… В один мах кончил. Мальчик тут на постели вскочил. Рот раскрыт, руки вытянул, глаза такие огромные сделались. Я к нему…

Полуляхов остановился.

— Рассказывать ли дальше? Скверный удар был…

— Как знаешь…

— Ну, да уж начал, надо всё… Ударил его топором, хотел в другой раз, — топор поднял, а вместе с ним и мальчика, топор в черепе застрял… Кровь мне в лицо хлынула. Горячая такая… Словно кипяток… Обожгла…»

Очень интересна деталь, связанная с застреванием лезвия топора в костях черепа. Тот, кто колол дрова знает, что делать это обычным топором неудобно именно по той причине, что лезвие «закусывается» между волокон дерева, особенно если дерево влажное. По этой причине для колки дров используется специальный топор, который так и называется — «колун». Колун в отличие от обычных топоров не затачивают, ему острое лезвие не нужно, его особенностью является туповатая кромка с большим углом расхождения граней. Благодаря увеличенному углу расхождения боковых поверхностей такое лезвие меньше подвержено застреванию в древесной толще. Хотя и колуны застревают тоже.

Возможно, перед нами ответ на вопрос «почему иногда для убийства предпочтительнее наносить удары обухом топора, а не лезвием?» Да потому, что убийца мог знать о том, что лезвие может застревать в толстых костях черепа. Их толщина может достигать 11–14 мм. и даже более. Кстати, это отнюдь не единственная причина, по которой преступник мог отдавать предпочтение ударам обухом, а не лезвием, в своём месте мы ещё вернёмся к размышлениям о резонах именно такого способа травмирования.

Пока же вернёмся к тексту Власа Дорошевича:

«Мы беседовали поздним вечером вдвоём в тюремной канцелярии. Вслед за Полуляховым и я с дрожью посмотрел в тёмный угол.

— Страшно было! — сказал, наконец, Полуляхов, после долгого молчания, проводя рукой по волосам, — мне этот мальчик и теперь снится… Никто