Измена. На бис! - Ася Вернадская

— И вы его простили?

— Я долго винила себя. — Она покачала головой. — Думала, что это я что-то сделала не так. Что если бы я была другой, он бы остался. А потом, спустя годы, я поняла: дело не во мне. Дело в нём. В той дыре внутри, которую он пытается заполнить женщинами. И никогда не может.

Слушала её и чувствовала, как внутри вырастает новое чувство к Арсу. Не жалость — понимание. Арсений, который всегда казался таким сильным, таким уверенным, на самом деле был тем маленьким мальчиком, которого бросила мать. И все эти годы он просто… защищался. Уродливо, больно, но защищался.

— Я не оправдываю его, — сказала Светлана, будто прочитав мои мысли. — Понимаешь? Понимание и оправдание — это разные вещи. Он взрослый человек и отвечает за свои поступки. Но иногда… иногда понимание помогает перестать винить себя.

Она встала, поправила халат.

— Мне пора. У меня обход. Ты не забивай себе голову. Просто знай: ты не одна. И не ты сошла с ума.

— Спасибо.

Она кивнула и пошла к двери. На пороге остановилась, обернулась.

— Если он ещё раз попытается прорваться, зови меня. Я его быстро выпровожу. Смогу ещё с ним справиться.

Дверь закрылась. В голове было пусто и одновременно тесно от мыслей.

Маленький мальчик в детдоме. Холодный, расчётливый мужчина, который боится, что его бросят. Как же это всё… грустно. Но Светлана права: понимать — не значит прощать. Он мог выбрать другой путь. Мог пойти к психологу, мог работать над собой. Не захотел. Выбрал делать больно другим. Поэтому прощать? Прощать я его не собираюсь.

За окном серело. Скоро утро.

Глава 49

Утро ворвалось в палату вместе с серым светом за окном и привычным больничным шумом. Я разглядывала потолок и перебирала в голове вчерашний разговор со Светланой.

Дверь открылась, и вошёл Коля. Свежий, выбритый, с пакетом фруктов и двумя стаканчиками кофе. Поставил всё на тумбочку, чмокнул меня в лоб и сел на стул.

— Как ты? — спросил он, вглядываясь в моё лицо. — Выглядишь так, будто всю ночь не спала.

— Почти не спала. — Я помолчала, собираясь с мыслями. — Коля, тут ночью кое-что случилось. Арсений приходил.

Он напрягся мгновенно. Лицо стало жёстче, опаснее.

— Что значит — приходил? Как он прошёл?

— Охраннику дал пять тысяч. Но его быстро выставили. Медсестра одна… Светлана. Она его знает. Очень хорошо знает.

Коля слушал, пока я пересказывала ночные события. Про то, как Светлана выгнала Арсения, про их перепалку, про то, как она потом осталась и говорила со мной. Про детдом, про мать, про психолога.

Когда я закончила, Коля не сразу нашёлся с ответом. Уставился куда-то в стену, желваки ходили на скулах.

— И что ты теперь думаешь? — спросил наконец. Он старался говорить ровно, но я чувствовала, что внутри у него всё кипит.

— Не знаю. — Я пожала плечами. — Он не просто козёл. Он сломанный человек. Понимаешь? Этот его страх быть брошенным… он всю жизнь от него убегает.

Коля резко поднялся, подошёл к окну. Стоял спиной, глядя на серое небо.

— Ада, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты только не говори мне, что размякла. Что сейчас начнёшь его жалеть.

— Я не жалею. Я просто…

— Что — просто? — Он обернулся. В глазах копилась злость, которую он явно сдерживал. — Он изменил тебе с твоей мачехой, я правильно помню? Он трахал её в доме твоего отца, пока ты работала в Японии? Он довёл твоего папу до инфаркта этой новостью? А эта мразь Милана. Она не сама по себе взялась, она оттуда же, из его конюшни!

— Я знаю, Коля. Но…

— Никаких «но»! — Он рубанул воздух рукой. — Ты лежишь здесь с раздробленной ногой, потому что его любовница решила тебя убрать. Тебе кости собирали по осколкам, твоя карьера кончена, а ты мне рассказываешь про его детские травмы?

— Я не оправдываю его! — Голос у меня тоже начал подниматься. — Я просто хочу разобраться!

— Зачем? — Коля подошёл ближе, навис над кроватью. — Зачем тебе его понимать? Чтобы снова подпустить к себе? Чтобы он опять начал втирать, какой он несчастный, а ты его спасательница?

— С чего ты взял?

— А с того, что я вижу, как у тебя глаза загораются, когда ты про него говоришь! — Он уже не сдерживался. — Ты думаешь, я не замечаю? Тебе его жалко стало? Этого мудозвона, который трахал всё, что движется, пока ты верила ему как последняя дура?

Я не сводила с него глаз и чувствовала, как внутри закипает ответная злость.

— Ты не имеешь права называть меня дурой.

— Я не тебя называю. Я ситуацию называю. — Коля провёл рукой по волосам, пытаясь успокоиться. — Ада, послушай себя. Ты лежишь в больнице после сложнейшей операции, а на уме у тебя его несчастное детство. Ты серьёзно?

— А ты серьёзно сейчас устраиваешь мне сцену ревности?

Он замер.

— Что?

— То. — Я смотрела ему прямо в глаза. — Ты ревнуешь. К Арсению.

— Я не ревную.

— Ревнуешь. И поэтому сейчас орёшь на меня вместо того, чтобы просто поддержать.

Коля отвернулся. Стоял, сжимая и разжимая кулаки. Потом сел на стул, закрыл лицо руками.

— Блядь, — выдохнул он. — Ты права. Извини.

— За что?

— За то, что сорвался. — Он поднял глаза. — Просто… когда я слышу про него, у меня крышу сносит. Я видел, что он с тобой сделал. Я видел твои синяки, твои слёзы, твою сломанную ногу. И когда ты начинаешь его жалеть, мне хочется…

— Что?

— Неважно. — Он покачал головой. — Ада, просто запомни одну вещь. Его детство — это его проблемы. Он взрослый мужик, у него был выбор. Терапия, психолог, работа над собой. Он выбрал делать больно другим. Ты не обязана его прощать только потому, что поняла, почему он такой.

Я молчала, переваривая его слова.

— И ещё, — добавил Коля. — Твой папа до сих пор пьёт таблетки от сердца. Знаешь, почему? Потому что этот урод трахал его жену в их постели. А ты сейчас сидишь и думаешь: «Ах, бедненький, у него