Капкан Бешеного - Мария Зайцева

мне кажется, что Демид к моей просьбе отнесется с той же легкостью и усмешкой, как и к проблеме с налогами. Скажет: «Не переживай об этом, анимешка». И я перестану переживать…

Но Демид молчит, рассеянно гладя мои волосы, потом тихо спрашивает:

— А ты в детстве тоже всех сирых и убогих домой тащила с улицы?

— Что? — я удивленно хлопаю ресницами, садясь ровнее. Неожиданно с неудобством ощущаю, что он все еще во мне, и это… Пошло. Но Демид не торопится меня выпускать, не реагирует на мои ерзанья. Верней, реагирует, но не так, как мне хочется.

— Я к тому, что всем помочь невозможно, кукла.

— Но я же не прошу всем, — начинаю я, волнуясь и неожиданно понимая, что он не хочет помогать! — Просто она не в курсе, понимаешь? И она его любит, судя по всему…

— Она должна пройти свой путь сама.

— Но она же не знает!

— И что? Узнает. Скажи ей.

— Я пыталась, а она… Не верит!

Мне становится все неудобней сидеть на нем, но Демид держит. И пристально смотрит на меня.

— А ты бы поверила?

— Не знаю… Нет, наверно, — надо быть честной. Если бы ко мне кто-то подошел в самом начале карьеры и попробовал рассказать… Я знаю, как себя повела бы. И явно не разумность мной бы руководила.

— Ну вот и ответ.

— Демид, — я, поняв, что это отказ, все еще судорожно пытаюсь настоять на своем. Это становится для меня почему-то невероятно важно! — Пожалуйста, помоги ей.

— Нет, кукла, не буду.

От его ровного тона у меня мурашки по коже. И ярость!

— Но почему?

— Она мне никто.

— А ты помогаешь только тем, кто тебе… — я не договариваю слово «близок», просто не решаюсь.

Демид кивает.

— Я вообще никому не помогаю, Ира. Никому. Я за свои годы уяснил, что альтруизм — это заведомо проигрышная хрень. И помощь обычно оборачивается грандиозными проблемами.

— А почему мне тогда помог?

Я все же спрашиваю это.

— Потому что ты мне понравилась.

Я молчу, обескураженная этим заявлением. Понравилась? Но помогать он мне начал задолго до того, как мы стали спать вместе. И задолго до того, как я вообще поняла, что интересна ему, как женщина. И искренне была ведь уверена, что он меня вообще в этом ракурсе не рассматривает! А, оказывается, я ему понравилась? Да?

Демид, явно поняв мое немое изумление по-своему, усмехается:

— Я всегда все делаю только для себя, кукла. И для своих близких. Лишь так и можно выжить в этом мире. Здоровый эгоизм.

— Это… Печально… — только и могу выговорить я. И делаю попытку, очередную, слезть с него, но Демид даже не замечает этого.

Плотнее меня сажает на себе, и я с удивлением понимаю, что он опять очень даже готов!

— Но… — пытаюсь возразить я, с перепугу не придумав никаких аргументов против.

— Не торопись, анимешка, — говорит Демид, — я с тобой еще не закончил.

С этими словами он переворачивает меня и укладывает спиной на сиденье.

Я только вскрикнуть успеваю, да упереться ладонями в дверцу над головой, а ногой — в крышу машины.

Демид, нависнув надо мной, закрывает весь мир, становится этим миром сейчас.

— Ты мне близка, анимешка, — говорит он, пристально глядя в мои глаза, и снова плавным толчком входит, заставляет слабо ахнуть, — я с тобой ожил. Ты мне радость даришь. И я любого порву. За тебя — да. За кого-то еще — нахуй.

Это такое признание… В чем? В любви? В желании обладать? Себе забрать?

Да пофиг…

Мне опять горячо, опять плавит всю, от кончиков пальцев до кончиков ушей, опять мой демон огненный меня берет себе, полностью, без остатка сжигая собой.

И выжигая из глупой моей головы все ненужные мысли, кроме одной: я ему близка. О-о-о…

За это можно все отдать…

Глава 39. Бешеный. Фарфоровая кукла

Моя кукла лежит у меня на коленях, разнеженная, словно кошечка, налакавшаяся сливок.

Ведет тонким пальчиком по моей голой груди, видной в распахнутой рубашке, чуть царапает коготками. Мелкая хищница.

Шею мне неплохо так пометила.

Саднит.

А завтра у меня переговоры важные, наконец-то все решаем с Большим по слиянию.

Он приедет, у него там еще дела какие-то.

Ну, и по нашему вопросу тоже.

Сто процентов, увидит полосы на шее, он все, что надо, всегда замечает. И будет ржать.

Перехватываю ладошку Ирины, целую.

— Ты такой… — она завороженно ведет пальчиком по моей челюсти, глаза в полумраке салона машины блестят загадочно, словно не женщина она, а мифическое существо из азиатских сказок, женщина-лиса, умело заманивающая мужчин в свои сети. — Такой…

— Какой? — усмехаюсь я.

— Красивый… Красивый очень…

Вот много мне всего женщины говорили. И более замысловато. Но только ей почему-то верю.

Она не похожа на других.

Она — чистая. Прозрачная. Фарфоровая статуэтка из драгоценных азиатских коллекций. Такой материал использовали древние мастера, знавшие секрет живого фарфора.

Она — произведение искусства.

Я понимаю это, но никогда вслух не скажу. Просто мысли не оформляются в слова. Непривычны для меня эти слова. Не умею их использовать.

Мой язык — это язык грубый: команды, указания, мат, рычание угрожающее и прочие веселые атрибуты мужского мира.

А она — из какой-то иной реальности.

Хрупкая, нежная, слабая.

Хочется ее, как произведение искусства, в шкатулку, обитую драгоценным бархатом, спрятать и закрыть на сто замков.

И, честно, я бы так и сделал.

Но каким-то десятым чутьем понимаю, что ее нельзя за сто замков. Она погаснет. Перестанет светиться изнутри.

Потому терплю. Смиряю в себе зверя.

Помню историю Большого, да и свой горький опыт тоже имеется.

Мать моего Геньки не всегда была той, кем она стала, в итоге. Конечно, мир тогда был другим, жестче гораздо, грубее. И мне не стоило тащить в этот мир тех, кто не может ему противостоять. Особенно, если я не в состоянии защитить…

Но я был молодой активный дурак, долбоеб, искренне считающий, что весь мир у моих ног. Что я могу управлять судьбой.

Фатальная ошибка, лишившая Геньку матери.

Больше я такого не допущу.

Моя фарфоровая статуэтка будет делать то, что ей нравится. А я буду кайфовать от ее света. Эгоистично, потому что делаю это я только для своего кайфа, чтоб ее сохранить лично для себя.

Но Ирина никогда этого не узнает.

— Когда там твой концерт?

— Через неделю.

— Сколько еще репетиций?

— Как минимум, три. И финальный прогон в тот же день, когда и концерт.

Окей…

Как раз в самое