Капкан Бешеного - Мария Зайцева

Все в курсе, чья я.

И ведут себя соответствующе.

И нет, мне не стыдно, что я вот так спряталась за мужика.

Тот, кто хоть раз испытал чувство полной потери контроля над своей жизнью, полной потери безопасности, меня поймет.

Я не могу сказать, что я влюблена в Демида. Нет. Мои эмоции… Они другие. Но по силе гораздо более яркие, чем та ослепляющая влюбленность в Конюховского.

Более глубокие.

На самом деле, я сама еще не понимаю, какие. Боюсь понимать.

И Демида боюсь.

Не как человека, не как мужчину, а как… явление в моей жизни.

Потому что я, на самом деле, вообще с другой планеты. И не должна быть ему особо интересна. В таком… Общем плане.

Не в сексе.

В сексе, наверно, интересна… Пока еще.

Раз он меня из кровати по ночам выпускает только водички попить… Голодный такой, словно до меня не было очень долго женщин в его жизни.

Но я-то знаю, что были, я же не дура! И не уверена, что сейчас этих женщин нет. Но права на ревность у меня тоже нет.

Он мне не обещал ничего, не клялся в верности.

И эта неопределенность между нами сводит с ума похлеще, чем готовящееся мое триумфальное возвращение.

Мне, на самом деле, пофиг на возвращение. Хоть оно и приятно греет самолюбие, конечно.

А вот на то, что у нас будет дальше с Демидом — вообще не пофиг.

Мы живем вместе.

Это случилось очень логично, как-то естественно, что ли?

Он ничем не показывает, что желает отпустить меня, а я… я боюсь заводить разговор о том, что хочу переехать.

Я не хочу.

А он?

Как спросить?

Мы мало видимся.

Он все время работает.

Боже, это что-то безумное… Я когда-то считала, что я — трудоголик! Но по сравнению с ним, я вообще — лентяйка!

Он уезжает утром, возвращается вечером… Мы ужинаем, он слушает мои рассказы про записи, песни, истории про поездки в студию, на радио, на парочку ток-шоу, которые выйдут сразу после концерта, где я блистательно вернусь на сцену…

Он задает вопросы, по теме, кстати! Показывая, что внимателен ко мне.

Он смотрит.

И в его глазах я вижу голодные горячие отблески пламени.

Иногда мы не заканчиваем ужин.

Потому что Демид встает, вытаскивает меня из-за стола и несет в кровать. Или на террасу. Или просто, к ближайшему дивану.

В такие моменты во мне что-то ломается, плавится, словно он, своими руками, меня под себя лепит, выстраивая так, как ему хочется. А я… Я дико счастлива в эти минуты.

Я все на свете забываю…

Кроме него.

Я — кошка. Глупая привязчивая кошка. Прибилась к его дому, его жизни…

Получается, я не могу без хозяина? Получается, мне нужен кто-то, кто будет меня держать, лепить под себя?

Ведь я только с ним бездумно счастлива…

Глупая Ира… Опять влетела…

— Эй, ты тут? — щелкает перед моими глазами пальцами Витя, — я говорю, смотри, кого принесло!

Я послушно смотрю в нужном направлении, и чувствую, как дыхание перехватывает.

По ступенькам концертного зала поднимается Конюховский… И не один…

— Блядь, что он тут забыл? — ворчит Витя, — не его формат же… И девка новая у него, глянь! Твоя копия!

— Нет… — отрицательно мотаю я головой, — она не кореянка. Узбечка, скорее всего. Или казашка.

— Да кто вас будет разбирать? — искренне удивляется Витя, — морду лица накрасят, как надо, будет кореянкой.

Я присматриваюсь к спутнице Конюховского.

Невысокая, худенькая, изящная даже. И движения такие плавные, словно змейка скользит.

Конюховский счастлив, придерживает ее за талию, направляет.

Как меня когда-то.

Интересно, спит с ней? Наверняка спит…

Мне почему-то искренне жаль эту девочку, такую счастливую, улыбчивую… И хочется ее предупредить, спасти.

Но что я могу сделать? Рассказать ей про то, кто такой Конюховский? Не поверит. Мне бы кто рассказал в начале моей карьеры такое, послала бы доброхота далеко и надолго.

А если и поверит…

Что дальше?

Она, скорее всего, контрактом связана уже, и Конюховский ее просто в рабство возьмет, как меня. Тем более, что он уже на моем горьком опыте ученый, не опростоволосится опять, будет тщательней следить…

На моих глазах девочка изящно прогибает спинку, словно стараясь, чтоб Конюховский ее не трогал. Интересно…

А, может, и не все так печально, как я думаю…

— Ну, чего сидим? Или не пойдешь? Надо тогда Вере позвонить…

— Не надо, — я решительно поправляю волосы, — пойдем.

В конце концов, я уже не беззащитная овечка, забившаяся в свой угол и сидящая там тихонько, в надежде, что про нее не вспомнят.

У меня есть планы.

И я хочу спеть песню со сцены. На всю страну. И только я буду знать, про кого эта песня…

Единственное, чем я могу показать свои чувства.

И я не упущу этот шанс.

Глава 36. Концерт не по заявкам

— Интересно, кому ты отсосала, чтоб поставили закрывать первую часть? — ехидный голос Паши Пасонова, выступающего с привычном сейчас стиле «читаю в нос, проглатываю половину слов», застает как раз в тот момент, когда я пытаюсь отрешиться от окружающего мира и поймать нужную для выступления волну.

Само собой, никто мне этого сделать не дает.

В гримерках привычных кавардак, толпы нужного и ненужного народу, вообще невозможно отследить, кто и что делает.

Меня это все неожиданно увлекает.

Оказывается, за время своей вынужденной изоляции я успела соскучиться по концертному тарараму!

Не по всем его особенностям, конечно.

В частности, по всяким придуркам, неожиданно начинающим шипеть за спиной гадости, вообще не скучала!

Разворачиваюсь, изучаю лощеную, подправленную филерами и хирургами физиономию.

— А ты, судя по тому, что во второй части после снежинок выступаешь, так нужный член и не нашел?

— Сучка… — шипит Паша, оглядываясь на всякий случай.

Это потому, что сливы из-за кулис периодически попадают во всякие интересные чаты и оттуда разлетаются веером по всей сети. А плохой пиар — не всегда хорошо, к сожалению.

У Паши образ романтичного героя, брутала с нежной душой.

И бабские разборки, учиненные типичным бабским тоном, намекающим, что Паша у нас — далеко не брутал, а, можно сказать, наоборот даже, ничего хорошего ему не принесут.

— Это ты — сучка, — улыбаюсь холодно я, — тявкаешь за спиной.

— Ой, ну все, — Паша, которому плюй в глаза — божья роса, резко меняет настрой и по-свойски подмигивает, — рассказывай, кому на член упала.

— Не твое дело, — фыркаю я, — тебе в любом случае не светит.