Жизнь стоиков: Искусство жить от Зенона до Марка Аврелия - Райан Холидей

не смогли сломить его дух". Оба мужчины одеты в классическую философскую тогу. Любопытно, что у Сократа тога обхватывает оба плеча, в то время как у Сенеки правое плечо обнажено — возможно, это намек на его высказывание о том, что человек должен понимать, как мало ему нужно для счастья, ведь "лишние вещи изнашивают наши тоги до нитки". Но портрет также показывает Сенеку как пожилого человека, который явно наслаждался своей долей роскошных банкетов и изрядно растолстел на службе у Нерона.

Большая часть наших знаний о богатстве и состоянии Сенеки дошла до нас благодаря человеку по имени П. Суиллий, римскому сенатору, который был зол на Сенеку, подозревая, что тот стоит за возрождением Lex Cincia, закона, предусматривавшего, что адвокаты признают вину без компенсации. Хотя мотивы Суилия были весьма подозрительными, и впоследствии он был осужден по серьезным уголовным обвинениям и изгнан из Рима, в его письменных нападках на лицемерие Сенеки была, по крайней мере, доля правды. Даже ответ Сенеки — его эссе "О счастливой жизни" — кажется, устанавливает стандарт, до которого он явно не дотягивает:

Поэтому перестаньте запрещать философам владеть деньгами; никто не обрекал мудрость на бедность. Философ будет обладать большим богатством, но оно не будет отнято ни у кого, не будет запятнано чужой кровью — богатство, приобретенное без вреда для кого-либо, без подлых сделок, и трата его будет не менее почетной, чем его приобретение; оно не заставит стонать никого, кроме злопыхателей.

Катон был богат. Цицерон тоже был богат. Однако ни один из них не разбогател на службе у такого одиозного человека, как Нерон. Арий и Афинодор были щедро вознаграждены за службу Августу… но Август никогда не убивал собственную мать. Катон одалживал большую часть своих денег друзьям без процентов и, похоже, не был заинтересован в увеличении своего состояния ради него самого. "Каков должный предел богатству?" риторически вопрошал позднее Сенека. "Это, во-первых, иметь то, что необходимо, и, во-вторых, иметь то, чего достаточно".

Очевидно, что он боролся с этой идеей достаточности. В течение нескольких лет он одолжил британской колонии Рима около сорока миллионов сестерций по высоким ставкам. Это была агрессивная финансовая игра, и когда колония оказалась в затруднительном положении из-за долгов, вспыхнуло жестокое и яростное восстание, которое в итоге пришлось подавлять римским легионам.

Сенека говорил, что богатство философа не должно быть запятнано кровью, но трудно не заметить капли красного на его руке.

Почему он не мог остановиться? Странно говорить, что всему виной его талант и гениальность, но это правда — как и для многих амбициозных людей, которые в итоге обретают противоречивую славу и богатство. С самого рождения его готовили к величию, ожидали, что он станет ведущим человеком своего времени. Он использовал все возможности, которые давала ему жизнь, и старался извлечь из них максимум пользы, он упорно преодолевал трудности, которые потопили бы любого, кто не был стоиком, и наслаждался хорошими временами. Он не жаловался, продолжал идти вперед, служить, старался приносить пользу и делать то, чему его учили. Но он никогда не останавливался и не задавался вопросами, не спрашивал, куда это его ведет и стоит ли оно того.

К 62 году нашей эры ему уже было трудно отрицать компромиссы, на которые он был вынужден идти ежедневно в мире Нерона. Возможно, произошло какое-то упущенное событие, которое вывело его из ступора. Возможно, нравственное сознание, которому он научился у Аттала, наконец-то победило в борьбе с его желанием добиться своего.

Наконец, в конце концов, Сенека попытался уйти. Мы знаем, что он не противостоять Нерону. Это было бы слишком. Нет никаких свидетельств принципиальной отставки, как это сделал бы вдохновленный стоиками министр обороны Джеймс Мэттис при разногласиях с президентом Дональдом Трампом по поводу политики в Сирии. Вместо этого Сенека встретился с императором и тщетно пытался убедить Нерона, что он больше не нужен ему, что он стар, у него плохое здоровье и он готов уйти на покой. "Я не могу больше нести бремя своего богатства, — сказал он Нерону. "Я прошу помощи". Он попросил Нерона принять все его владения и богатства. Он хотел уйти на пенсию чистым.

Это было бы не так просто.

Он в кровь измазал руку, хватаясь за деньги, и избавляться от них будет кровью.

Через несколько дней после их встречи Нерон убил еще одного врага.

В 64 году нашей эры на Рим обрушился Великий пожар, который, подгоняемый сильными ветрами, уничтожил более двух третей города. Ходили слухи, что Нерон сам устроил пожар или, по крайней мере, позволил ему гореть в течение шести дней, чтобы он мог отстроить столицу по своему усмотрению. Его репутация дилетанта и психопата стала благодатным семенем для этих теорий заговора, и поэтому, быстро сориентировавшись, Нерон нашел козла отпущения: христиан. Сколько их было по его приказу собрано и убито, мы не знаем, но одним из них был блестящий философ из Тарса — той самой интеллектуальной почвы, которая породила Хрисиппа, Антипатра и Афинодора — который ранее избежал смерти благодаря брату Сенеки во время правления Клавдия. Савл из Тарса, которого мы сегодня знаем как святого Павла, был добавлен к груде трупов Нерона. *.

Когда текла кровь и горели костры, мог ли Сенека чувствовать что-то, кроме вины? Тиранодидаскалос — тиран-учитель. Так его называли. Это была правда, не так ли? Разве не этим он занимался? Разве не он сформировал из Нерона человека, которым тот теперь явно стал? По крайней мере, трудно утверждать, что Сенека не оказал доверие и защиту режиму Нерона. Возможно, в те мрачные дни Сенека чувствовал отчаяние — то, что он так долго пытался сдержать, теперь вырвалось наружу.

"Мы всю жизнь служили государству, которому не должен служить ни один порядочный человек", — говорит один из стоиков в романе "Кровь мучеников" Наоми Митчисон, написанном в 1939 году и повествующем о гонениях на христиан при дворе Нерона. "И теперь мы достаточно взрослые, чтобы понять, что мы натворили".

За много веков до Сенеки в Китае Конфуций был учителем и советником князей. Он танцевал тот же танец, что и Сенека, пытаясь быть философом в прагматичном мире власти. Его принцип равновесия заключался в следующем: "Когда у государства есть Путь, принимай жалованье; когда у государства нет Пути, принимать жалованье позорно". Сенеке потребовалось гораздо больше времени, чем Конфуцию, чтобы прийти к этому выводу. Это непростительно — позор был очевиден в первый раз, когда его начальник пытался убить его мать… по крайней мере, он должен