Синдром отмены - Виктория Сталь

— А Марта? — спросил он. — Что она говорила обо мне?

Мика оторвался от ноутбука.

— Только то, что у неё есть информация. Важная. И что ты должен узнать её лично. Она не доверяет никому, кроме Эли. И тебе, потому что Эля тебе доверяет.

— Она знает о нас?

— Думаю, да. Она умная старуха. Служила у Романовых тридцать лет. За это время учишься читать людей.

Герман кивнул. Его пальцы чуть крепче сжали ладонь Эли. Она почувствовала это и повернулась к нему.

— Что бы она ни сказала, это ничего не изменит. Ты это ты. Мой. Наш. Остальное неважно.

— Ты уже говорила это.

— И скажу ещё столько раз, сколько понадобится.

Он не ответил. Но его плечи чуть расслабились. И этого было достаточно.

— Расскажи мне о Марте, — попросил Герман. — Ты говорила, что она служила у Романовых тридцать лет. Но ты не говорила почему. Почему она осталась? Почему помогала тебе?

Эля помолчала. Потом заговорила, тихо, глядя в темноту за окном:

— Она пришла в дом Романовых в восемьдесят четвёртом. Ей было двадцать два. Деревенская девчонка, только-только из ПТУ. Старый хозяин взял её посудомойкой, потом горничной. Она знала всех в этом доме. Александра с пелёнок. Его мать, та была добрая, одна во всём роду. Его отца, тот был жестоким, но справедливым. У него были правила. Одно из них: «Дом, это дом. Здесь не трогают женщин». Александр это правило нарушил. В первый же год после смерти отца.

— Марта видела это?

— Она видела всё. Две горничные до меня, она пыталась их защитить. Не смогла. Одну Александр избил так, что она попала в больницу. Вторая исчезла. Марта говорила, уехала к родне в Сибирь. Но я думаю, она не уехала.

— Ты думаешь, он убил её?

— Я не знаю. Но Марта осталась. Даже после этого. Она сказала: «Кто-то должен быть здесь. Когда приходят такие, как ты».

— Такие, как ты, — повторил Герман. — Те, кого он ломает.

— Да. Она спасла меня. Без неё я бы не выжила. Она приносила чай, когда я не могла есть. Она гладила меня по голове, когда я не могла плакать. Она передавала мне записки от тебя, вернее, от Кирьяна через тебя. Она рисковала жизнью каждый день. И всё ради меня.

Он сжал её ладонь. Она ответила тем же.

Брод через речку оказался глубже, чем ожидал Кирьян. Вода поднялась после дождей и теперь доходила до середины колёс. Машина забуксовала на середине потока, и на секунду все замерли, кроме Кирьяна. Он переключил передачу, вывернул руль и дал полный газ. Двигатель взревел, покрышки нашли твёрдое дно, и внедорожник выбрался на противоположный берег, фырча и отплёвываясь водой.

— Я чуть не поседел, — выдохнул Мика.

— У тебя и так седые волосы, — заметил Кирьян.

— Это модно!

— Это нервное.

— У меня всё нервное! Я живу в состоянии перманентного стресса!

— Заткнись, Мика.

— Молчу.

Эля рассмеялась, тихо, но искренне. И этот смех в тёмной машине, посреди ночного леса, был самым тёплым звуком за последние несколько дней.

Герман посмотрел на неё. Потом на Кирьяна. Потом на Мику. И сказал:

— Я рад, что вы здесь.

В машине стало тихо. Мика открыл рот и закрыл. Кирьян бросил взгляд в зеркало заднего вида и чуть заметно кивнул.

И это был самый искренний момент за всю поездку.

_____

За час до рассвета они остановились на старой заброшенной заправке, одной из тех, что остались на лесных трассах с советских времён. Кирьян заглушил двигатель и вышел размяться. Мика, кряхтя, выбрался следом, у него затекли ноги от долгого сидения. Эля тоже вышла, подышать свежим воздухом.

Герман остался у машины. Он стоял, прислонившись к капоту, и смотрел на лес. Эля подошла и встала рядом.

— Ты волнуешься, — сказала она. — Перед встречей с Мартой.

— Да.

— Почему?

— Она знает что-то обо мне. Что-то, чего не знаю я. Это странно, когда кто-то знает о тебе больше, чем ты сам.

— Может быть, она знает что-то хорошее. То, что ты забыл.

— А может быть, плохое. То, что я не хочу вспоминать.

— Что бы это ни было, это не изменит того, кто ты сейчас. Ты это не твоё прошлое. Ты это то, что ты делаешь. А ты делаешь всё правильно. Ты защищаешь. Ты любишь. Ты учишься. Это ты.

— Ты всегда знаешь, что сказать.

— Нет. Я просто говорю правду. Правду легко говорить.

— Не всем.

— Мне да. С тобой да.

Она взяла его за руку. Он не отдёрнулся. Они стояли так, на старой заправке посреди ночного леса, и смотрели, как над верхушками сосен загорается первая утренняя звезда.

— Скоро рассвет, — сказала она. — И Марта. И ответы.

— Я готов.

— Я знаю.

_____

До посёлка добрались на рассвете.

Серая полоска над холмами постепенно розовела, когда машина съехала с трассы на грунтовую дорогу и остановилась у старого деревянного дома на окраине. Дом был маленьким, покосившимся, но ухоженным: на окнах занавески, на крыльце горшки с геранью, из трубы дымок. Где-то во дворе забрехала собака.

Дверь открылась, и на порог вышла Марта.

Она была всё в том же застиранном фартуке с выцветшим вензелем дома Романовых на грудном кармане. Всё с теми же сухими, тёплыми ладонями. Всё с тем же синяком на скуле, который почти сошёл, но всё ещё напоминал о себе желтизной. Она похудела, бег от особняка до посёлка не прошли даром, но глаза смотрели всё так же ясно и цепко. Глаза женщины, которая тридцать лет слушала, смотрела и ждала.

Эля выскочила из машины, не дожидаясь, пока та остановится полностью. Подбежала к старухе и обняла её, крепко, до хруста, до слёз.

— Тише, девочка, тише, — Марта гладила её по голове, поправляла спутанные волосы. — Я же говорила: огонь не гаснет. Ты дождалась. Вы все дождались.

Герман вышел из машины. Марта подняла голову и посмотрела на него. Он подошёл, не быстро, не медленно, своим обычным шагом, который мог быть и человеческим, и звериным, смотря по обстоятельствам. Остановился в двух шагах.

— Марта, — сказал он.

— Цербер, — она чуть склонила голову набок, разглядывая его. — Живой. Когда я передавала