Синдром отмены - Виктория Сталь

Александр молчал. Потом сказал:

— Ты готов работать на меня?

— Я готов работать на того, кто заплатит. И кто не будет мешать мне делать то, что я умею.

— Хорошо, — Александр протянул руку. Шрам посмотрел на неё. Потом пожал, коротко, сухо, без лишних эмоций. Рука у него была твёрдая, как камень, и холодная.

— Я найду их, — сказал Шрам. — Я найду его. И когда я это сделаю, мы закончим то, что начали двадцать лет назад.

Он отпустил руку Александра, повернулся и вышел из кабинета. Его шаги были тяжёлыми, но уверенными, шаги человека, который знает, куда идёт, даже если идёт в ад.

Александр остался один с Корсаковым и адвокатом.

— Ты знал, что он придёт? — спросил он у Виктора.

— Нет, — Виктор покачал головой. — Я понятия не имел, кто он.

— Ты солгал мне. Ты сказал, что у Эльвиры никого нет. Но у неё есть тайный покровитель.

Виктор побледнел.

— Я не знаю, кто он.

— Ты что-то знаешь. И ты расскажешь мне, — Александр наклонился к нему. — Иначе я сделаю так, что твоя доля в порту станет твоим надгробным камнем. Понял?

Виктор кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Александр выпрямился и посмотрел на дверь, за которой только что исчез Шрам. Он не знал, сможет ли этот старик действительно остановить Германа. Но он знал одно: теперь у него есть тот, кто знает цербера лучше, чем сам цербер знает себя.

И этого было достаточно.

Он вышел из кабинета. В коридоре его ждал водитель.

— Куда теперь?

Александр посмотрел на него. В глазах мелькнула холодная усмешка.

— Вперёд. К закату. Кровь оставляет следы, и я буду идти по ним, пока не найду то, что потерял.

Машина выехала на трассу и растворилась в темноте. Александр Романов ехал вперёд, к своему будущему, которое могло быть либо победой, либо полным уничтожением. Он не знал, что его там ждёт. Но он знал, что будет идти до конца. Потому что он был Романовым.

И Романовы всегда находят то, что потеряли.

Даже если для этого нужно разрушить всё вокруг.

Глава 17. Голод

Марта говорила почти час.

Она сидела за старым дубовым столом, сложив перед собой сухие, натруженные руки, и рассказывала, ровно, обстоятельно, как человек, который тридцать лет ждал возможности выговориться. Кирьян стоял у окна, скрестив руки на груди. Мика сидел на табурете, забыв про ноутбук. Эля сидела рядом с Германом, их пальцы были сплетены под столом, и она чувствовала, как его ладонь то сжимается, то расслабляется, в такт словам Марты.

То, что она рассказала, было бомбой замедленного действия.

Документы, которые она нашла в старом сейфе Романова-старшего за неделю до побега. Пожелтевшие бумаги, подписанные людьми, которых давно не было в живых. Список детей, купленных у детских домов для программы «Цербер». И в этом списке номер три-семь-один. Герман. И рядом с номером имя. Настоящее. Не позывной, не кличка, не номер. Имя, данное при рождении.

— Твоя мать не отдавала тебя добровольно, — сказала Марта, глядя прямо на Германа. — Она умерла. Это было в маленьком городе на севере, я нашла свидетельство о смерти. Твой отец исчез через месяц после её смерти, никто не знает куда. Ты попал в детский дом. А через два года тебя купили.

— Кто? — голос Германа был глухим, как будто он говорил сквозь слой земли.

— Твой дядя. Родной брат твоей матери. Он работал на старого Романова, был кем-то вроде вербовщика. Он и продал тебя в программу.

В комнате стало тихо. Так тихо, что было слышно, как потрескивает фитиль керосиновой лампы на столе.

— Он ещё жив? — спросил Герман.

— Нет. Умер десять лет назад. Сердце. Но у него остался сын.

— Кто?

Марта помолчала. Потом сказала:

— Александр.

Эля почувствовала, как кровь отливает от лица. Герман не пошевелился. Только его пальцы сжали её ладонь так сильно, что она чуть не вскрикнула.

— Александр, твой двоюродный брат, — продолжила Марта. — Он не знает. Старый Романов скрыл это, не хотел, чтобы сын знал, что в его жилах течёт та же кровь, что и у цербера. Но документы сохранились. Я нашла их.

Герман встал. Медленно. Подошёл к окну. Долго смотрел в темноту. Никто не решался заговорить. Эля хотела подойти к нему, но что-то её удержало, может быть, понимание, что сейчас ему нужно побыть одному. Даже в окружении людей.

— Это ничего не меняет, — сказал он наконец. Глухо. Не оборачиваясь. — Я всё равно убью его.

— Я знаю, — ответила Марта. — Но ты должен был знать. Ты имел право.

— Спасибо.

Одно слово. Короткое. Но Марта кивнула, она поняла.

_____

Дом, где пряталась Марта, был больше, чем убежище в лесу. Три комнаты, кухня, веранда, старая баня во дворе. Дальняя родня, глуховатая старуха по имени Тамара, молча постелила гостям в дальней комнате и ушла к себе, не задав ни единого вопроса. Марта сказала, что ей можно доверять, она из тех людей, которые не лезут в чужие дела.

Их с Германом комната была маленькой, с одним окном, выходящим в сад. Старая железная кровать с панцирной сеткой, тумбочка, стул. На стене выцветшая икона Богородицы. На подоконнике засохшая герань в треснувшем горшке. Пахло деревом, пылью и сушёными травами, Марта развесила пучки по углам от моли.

Эля закрыла дверь. Повернулась к Герману. Он стоял у окна, глядя в темноту, как всегда, как он делал это в убежище, как он делал это всю жизнь.

— Как ты? — спросила она.

— Не знаю.

— То, что рассказала Марта...

— Я не хочу об этом говорить. Не сейчас.

— А о чём ты хочешь?

Он повернулся к ней. И в его глазах она увидела то, чего не видела с их первой ночи, даже не желание, а что-то более глубокое, более отчаянное. Голод. Не тот, от которого хочется есть. Тот, от которого хочется жить. Чувствовать. Дышать.

— Я хочу тебя, — сказал он. — Сейчас.

Она не стала спрашивать, уверен ли он. Не стала напоминать, что за стеной люди. Просто подошла и взяла его за руку.

— Тогда возьми.

Он прижал её к стене, не грубо, но настойчиво. Его