Синдром отмены - Виктория Сталь

— Они убьют тебя, — сказала Эля. Её голос дрогнул.

— Может быть. А может, и нет. Я тридцать лет служила Романовым. Я знаю их секреты. Я могу торговаться. А ты, девочка, — она подошла к Эле и взяла её лицо в свои сухие ладони, — ты должна жить. Вы все должны. Вы огонь. А я просто угли. Угли догорают. Это нормально.

Эля не заплакала. Она уже выплакала всё за последние дни. Но её пальцы, сжимавшие край стола, побелели, а голос стал жёстким, почти как у Германа, когда он говорил о мести.

— Я не позволю тебе жертвовать собой.

— Это не жертва, — Марта отпустила её лицо и вернулась к плите. — Это выбор. Мой собственный. Первый выбор за тридцать лет, который я делаю не по приказу Романовых. И я хочу его сделать.

Кирьян посмотрел на Германа. Герман на Элю. Эля на Марту.

— У нас три часа, — сказал Кирьян. — Если мы собираемся уходить, надо собираться сейчас.

— Собирайтесь, — кивнула Марта. — А я пока пироги допеку. Не пропадать же тесту.

_____

Следующие два часа прошли как в тумане.

Кирьян и Мика собирали оборудование: ноутбуки, антенны, генераторы сигнала, флэшки с данными. Всё, что могло понадобиться для финальной атаки. Всё, что не должно было попасть в руки людей Александра. Мика работал молча, впервые за долгое время. Только пальцы летали по клавиатуре, копируя, шифруя, стирая. Он удалял все следы их пребывания в этом доме: цифровые отпечатки, логи, координаты. Через час этого дома не будет ни в одной базе данных.

Кирьян проверял оружие. Два пистолета, один автомат, который он припрятал в машине ещё до побега. Патронов было мало, на один хороший бой. Он пересчитывал их снова и снова, как будто от этого их количество могло измениться.

Эля собирала вещи. Одежду, еду, воду. Руки двигались автоматически, а мысли были далеко, с Мартой, которая спокойно, как будто ничего не происходило, выкладывала пироги из печи на деревянное блюдо.

Герман подошёл к ней, когда она завязывала узел с вещами.

— Дай мне руку, — сказал он.

Она протянула. Он взял её ладонь и положил в неё что-то холодное и тяжёлое. Нож. Тот самый, матовый, не отсвечивающий, который Кирьян дал ему перед побегом.

— Зачем?

— На всякий случай. Если нас разделят. Если кто-то подойдёт слишком близко. Ты должна быть готова защищаться.

— Я не умею.

— Я покажу.

Он встал у неё за спиной, обхватил её руку своей и показал, как держать нож: лезвием вниз, вдоль предплечья, скрытно. Как бить, коротко, без замаха, снизу вверх. Куда бить: под рёбра, в шею, в пах.

— Если он схватит тебя, бей в пах. Если он выше, под рёбра. Если он в бронежилете, в шею. Не думай. Просто делай.

— Я не смогу.

— Сможешь. Ты сильнее, чем думаешь. Ты пережила три месяца ада. Убить того, кто хочет убить тебя, это легче.

Она сжала нож в руке. Он был холодным, чужим, пугающим. Но она не отложила его. Спрятала в карман. Кивнула.

— Я готова.

— Я знаю.

_____

За час до полудня Марта позвала всех к столу.

— Садитесь, — сказала она. — Последний раз. По-человечески.

Они сели. Пироги, чай, мёд в розетке, всё как в первый день, когда они приехали. Только теперь воздух был другим. Гуще. Тяжелее. Марта разлила чай по кружкам, и все заметили, что у неё дрожат руки. Впервые за всё время.

— Я хочу, чтобы вы знали, — сказала она, не глядя ни на кого конкретно, — что эти тридцать лет... они были не зря. Не только потому, что я служила. А потому, что я дождалась вас. Всех, — она посмотрела на Элю. — Тебя, — на Германа. — Тебя, — на Кирьяна и Мику. — И вас, мальчики. Я не знала, что вы существуете. Но теперь знаю. И это делает всё, что было до, осмысленным. Понимаете?

— Понимаем, — сказал Кирьян.

— Вот и хорошо. А теперь ешьте. Пироги стынут.

Они ели молча. Пироги были вкусными. Марта пекла их всю ночь, не спала, и теперь смотрела, как они едят, и в её глазах было что-то похожее на покой.

— Что ты им скажешь? — спросила Эля. — Когда они придут.

— Правду. Что вы были здесь. Что ушли. Что я не знаю куда.

— Они не поверят.

— Конечно, не поверят. Будут кричать. Может, ударят. Это не страшно, меня били и раньше.

— Марта...

— Тише, девочка. Я знаю, что делаю. Я тридцать лет служила в этом доме. Я знаю их слабые места. Их страх перед старым хозяином. Их суеверия. Их жадность. Я смогу с ними говорить. А если нет, что ж, я прожила долгую жизнь. Дольше, чем многие.

Эля не ответила. Она смотрела в свою тарелку и чувствовала, как к горлу подступает ком. Не от страха, от благодарности. От любви к этой старой женщине, которая стала ей ближе, чем родная мать. Герман встал из-за стола. Подошёл к Марте. Она подняла голову и посмотрела на него, снизу вверх, потому что он был намного выше.

— Я вернусь, — сказал он. — Когда всё закончится. Я вернусь за вами.

— Знаю, — она кивнула. — Такие, как ты, всегда возвращаются. Я же говорила.

— Вы говорили про цербера. Про тех, кто возвращается из ада.

— Ты и есть цербер. Ты уже вернулся из ада. Теперь тебе осталось только закончить то, что начал.

Он наклонился и поцеловал её в лоб, туда, где морщины собирались в тонкую сетку. Неумело, неловко, но по-настоящему. Марта моргнула. Кажется, впервые за тридцать лет она не нашлась, что ответить.

— Идите, — сказала она наконец. — У вас мало времени.

Они вышли из дома в полдень.

Солнце стояло высоко, но за тучами, и свет был серым, негреющим. Машина была загружена: оборудование, оружие, припасы. Кирьян сел за руль. Мика на пассажирское, с ноутбуком на коленях. Герман и Эля сзади. Марта стояла на крыльце, сложив руки на фартуке. Вокруг неё горшки с геранью, старая собака у ног, дым из трубы. Дом. Её дом. Последнее место, где она была хозяйкой.

— Не прощаюсь,