Синдром отмены - Виктория Сталь

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я знаю.

— Скажи это.

— Я люблю тебя.

— Вот и всё. Остальное детали.

Она уснула у него на плече. Он не спал. Смотрел в темноту. И ждал рассвета.

Глава 19. Разговор перед операцией

Ночь перед атакой опустилась на город быстро. Только что за окном цокольной квартиры было серо, и вот уже темнота, густая и влажная, обступила дом со всех сторон. Дождь снова пошёл, мелкий, осенний, он барабанил по карнизу и стекал по стёклам, размывая огни редких фонарей в жёлтые кляксы.

Кирьян сидел на кухне у старой чугунной печи и курил. Это была его пятая сигарета за вечер, и он знал, что Мика будет ворчать, «ты же бросил», «это вредно», «ты обещал». Но сегодня Мика не ворчал. Он сидел в соседней комнате, склонившись над ноутбуком, и в сотый раз проверял маршруты, камеры, точки входа. Готовил оборудование для завтрашней атаки. Его пальцы летали по клавиатуре, а губы беззвучно шевелились, он проговаривал про себя каждое действие, каждый шаг, каждую команду. Если он ошибётся, они погибнут. Все. И он знал это.

Эля спала в дальней комнате, той самой, где Герман провёл свою первую ночь после ямы. Она уснула час назад, свернувшись клубком под старым одеялом, и Герман сидел рядом, пока её дыхание не стало ровным и глубоким. Он смотрел на неё, на то, как её лицо разглаживается во сне, как уходит напряжение из сжатых плеч, как она вздыхает, глубоко, спокойно. Живая. В безопасности. Пока что.

Теперь он стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. Кирьян поднял голову.

— Не спится?

— Я не сплю перед боем. Никогда.

— Я тоже, — Кирьян кивнул на стул напротив. — Садись. Разговор есть.

Герман сел. Печь гудела, распространяя сухое тепло. Кирьян протянул ему сигарету, скорее по привычке, чем всерьёз. Герман качнул головой.

— Я не курю.

— Я помню. Убийца с плохой дыхалкой, плохой убийца.

— Ты запомнил.

— Я всё запоминаю. Привычка. Полезная.

Они замолчали. Огонь в печи потрескивал. За стеной слышалось, как Мика что-то бормочет, кажется, ругался на медленный VPN.

— Завтра всё закончится, — сказал Кирьян. — Так или иначе.

— Знаю.

— Ты готов?

— Я готов с того дня, как меня вытащили из ямы. Я ждал этого три месяца.

— Я не про бой. Я про него. Про Александра, — Кирьян затянулся, выпустил дым. — Ты готов убить брата?

Герман не вздрогнул. Не отвёл взгляд. Но его пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались.

— Он мне не брат.

— По крови брат. Двоюродный, но всё же.

— Кровь не делает человека братом. Он мучил Элю. Он держал её в клетке три месяца. Он насиловал её. Он заставлял её благодарить, — голос Германа стал ниже, глуше. — Если бы он был мне родным братом, а не двоюродным, я убил бы его точно так же. Может быть, даже медленнее.

— Значит, готов.

— Да.

Кирьян кивнул. Он не осуждал. Не пытался переубедить. Он просто хотел знать. Потому что завтра от этого зависело всё.

— Я однажды стоял перед таким же выбором, — сказал он, глядя в огонь. — Не с братом. С ребёнком.

Герман поднял голову.

— Ты рассказывал. В убежище. Про мальчика.

— Я рассказал не всё, — Кирьян затушил сигарету о подошву ботинка, достал новую. — Тот заказ... это был не просто заказ. Это был тест. На профпригодность. Меня проверяли, смогу ли я убить ребёнка. Если бы я смог, меня бы повысили. Дали бы больше денег, больше власти. Я стал бы одним из них. По-настоящему.

— Но ты не смог.

— Не смог. Я стоял над его кроваткой и смотрел на него. Он спал. У него был плюшевый медведь, знаешь, такой старый, с оторванным ухом. Он прижимал его к себе во сне. И я подумал: «Если я убью его, я убью не только его. Я убью себя. Того себя, который ещё может смотреть в зеркало». Я развернулся и ушёл. Заказчик... он был недоволен. Сказал, что я пожалею. Но я не пожалел. Ни разу.

— Что стало с мальчиком?

— Не знаю. Я предупредил его мать, сказал, чтобы уезжала из города. Она послушала. Надеюсь, у неё всё хорошо. Надеюсь, он вырос и стал нормальным человеком. Не таким, как мы.

— Мы нормальные, — сказал Герман. — Мы просто сломанные. Но собранные заново.

— Красиво сказал. Для человека, который не умеет говорить.

— Эля научила.

— Она многому тебя научила, — Кирьян усмехнулся. — Я вижу, как ты изменился. Три недели назад ты сидел в углу и смотрел на всех, как загнанный пёс. А сейчас ты сидишь здесь, говоришь длинными предложениями и улыбаешься. Почти.

— Я не улыбаюсь.

— Уголок рта дрогнул. Это считается.

Герман не ответил. Но Кирьян заметил, как его плечи чуть расслабились, на миллиметр, не больше. Для цербера это было почти объятием.

Они просидели молча ещё несколько минут. Печь гудела. Дождь барабанил по карнизу. Где-то наверху, в уличном проёме, проехала машина, звук нарастал, достиг пика и затих вдали. Обычная ночь. Обычный город. Но для них эта ночь была последней перед финалом.

— Если я не вернусь, — начал Герман.

— Вернёшься.

— Послушай. Если я не вернусь, позаботься об Эле. У тебя есть контакты, документы, маршруты. Вывези её за границу. Найди ей безопасное место. Сделай так, чтобы она была счастлива.

— Ты просишь меня об этом, как будто я могу отказать.

— Ты можешь.

— Нет. Не могу, — Кирьян посмотрел ему прямо в глаза. — Я вытащил тебя из ямы не для того, чтобы ты сдох на финишной прямой. Ты вернёшься. Потому что у тебя есть повод.

— Какой?

— Она, — Кирьян кивнул в сторону комнаты, где спала Эля. — И мы. Я, Мика, Марта. У тебя есть команда. У тебя есть семья. Ты не имеешь права не вернуться.

Герман долго молчал. Потом сказал, тихо, хрипло:

— Я никогда не думал, что у меня будет семья. Меня учили, что я оружие. Оружие не нуждается в семье. Оружие выполняет приказы и умирает, когда прикажут.

— А теперь?

— Теперь я не оружие. Теперь я... — он запнулся, подбирая слово. — Муж.