Синдром отмены - Виктория Сталь

— Откуда они знают? — спросила Эля.

— Не знаю. Может, засекли мой сигнал. Может, у них есть кто-то умнее меня, — Мика лихорадочно стучал по клавишам. — Но факт остаётся фактом: камеры не глушатся. Более того, они нас уже видят.

— Тогда почему тревога не поднята?

— Потому что они ждут. Хотят, чтобы мы подошли ближе. Чтобы отрезать пути к отступлению.

— Значит, план меняется, — сказал Кирьян. — Мы не идём в особняк. Мы отходим.

— Поздно.

Голос Германа был спокойным. Слишком спокойным. Он смотрел вперёд, туда, где между деревьями мелькнули тени. Одна, вторая, третья. Люди. Вооружённые. В чёрном.

— Они уже здесь.

Перестрелка началась мгновенно.

Первый выстрел разорвал тишину леса, громкий, резкий, как удар хлыста. Пуля ударила в ствол сосны в метре от Кирьяна, разбросав кору и щепки. Он даже не вздрогнул, упал на одно колено, вскинул автомат и дал короткую очередь в ответ. Одна из теней вскрикнула и рухнула в кусты.

— Мика, глуши их связь! — рявкнул Кирьян.

— Уже! — Мика нажал кнопку на генераторе помех. — Тридцать секунд! У нас тридцать секунд, пока они не вызовут подмогу!

— Герман, уводи Элю! Я прикрою!

Герман схватил Элю за руку и потащил вправо, в глубь леса. Она не сопротивлялась, бежала, пригибаясь, как он учил. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, но она не падала. Не имела права падать. Позади гремели выстрелы, Кирьян держал позицию, не давая преследователям приблизиться.

Они пробежали метров сто, когда дорогу им преградил человек. Высокий, широкоплечий, с автоматом наперевес. На его лице был шрам, длинный, через всю щёку, от уха до подбородка.

— Цербер, — сказал он. И улыбнулся. Улыбка была жуткой, в ней не было ни тепла, ни злобы, только что-то похожее на предвкушение. — Давно не виделись.

— Шрам, — ответил Герман. Его голос стал ниже, глуше, тем самым, который появлялся у него перед боем. — Я думал, ты сдох.

— Я тоже думал, что ты сдох. В яме. Но ты выжил. Всегда выживал. Помнишь, как ты сломал мне руку? — он поднял левую руку, на запястье был уродливый шрам, след неудачно сросшегося перелома. — Я до сих пор не могу держать ею оружие. Пришлось учиться стрелять с правой.

— Ты бил меня год. Каждый день. Ты заслужил.

— Заслужил. И теперь я верну долг. С процентами, — он перевёл взгляд на Элю. — А это, значит, та самая сучка, из-за которой всё? Александр говорил, что она красивая. Не соврал.

— Убери от неё взгляд.

— Или что? Ты убьёшь меня? — Шрам рассмеялся. — Ты не в той позиции, цербер. У меня автомат. У тебя нож и пистолет. Плюс ты прикрываешь гражданскую. Это неравный бой.

— Я люблю неравные бои.

Шрам вскинул автомат. Герман толкнул Элю на землю, резко, без предупреждения, и одновременно метнул нож. Тот самый, матовый, не отсвечивающий. Лезвие вошло Шраму в правое плечо, туда, где автомат соприкасался с телом. Палец на спусковом крючке дрогнул, очередь ушла вверх, в кроны деревьев. Шрам выронил оружие, взвыл от боли, схватился за плечо, из которого торчала рукоять.

Герман не стал добивать. Времени не было. Сзади уже слышались крики, погоня приближалась. Он схватил Элю за руку, рывком поднял её с земли.

— Уходим. Быстро.

— А он?

— Ранен. Без автомата не опасен. Потом.

И они побежали дальше, в глубь леса, оставляя Шрама позади. Тот стоял на коленях, зажимая рану, и смотрел им вслед с ненавистью. Но преследовать не мог. Пока не мог.

_____

Они пробирались через лес около часа. Выстрелы позади стихли, то ли Кирьян оторвался от преследователей, то ли... Нет. Герман запретил себе думать об этом. Кирьян профессионал. Он выживет. Должен выжить.

Лес кончился внезапно, они вышли на окраину промзоны. Старые кирпичные корпуса, ржавые цистерны, покосившийся забор с колючей проволокой. Заброшенный склад, один из тех, что остались с советских времён и никому не были нужны.

— Нам нужно укрытие, — сказал Герман. — Там, — он кивнул на ближайшее здание.

Они пробрались через дыру в заборе и вошли в склад. Внутри было темно и пыльно. Пахло машинным маслом, ржавчиной и временем. Сквозь разбитые окна под потолком пробивался серый утренний свет. Вдоль стен стояли старые станки, накрытые брезентом. Где-то капала вода.

— Садись, — сказал Герман, подводя Элю к груде каких-то ящиков. — Передохни.

Она села. Он остался стоять, прислонился к стене рядом с ней, держа пистолет наготове.

— Тот человек... Шрам... Ты знал его?

— Да. Он был моим инструктором. Когда мне было восемь. Он бил меня каждый день. Говорил, что делает из меня идеального убийцу.

— И ты сломал ему руку.

— Да. Когда мне было девять. Он перестарался с наказанием. Я защищался. После этого меня перевели в другую группу, а его отстранили. Я думал, он мёртв.

— Теперь он ранен. Он вернётся?

— Обязательно. Такие, как он, не сдаются. Но сейчас у него дырка в плече. Это даст нам время.

Эля кивнула. Она смотрела на свои руки, на револьвер, который всё ещё сжимала. Пальцы дрожали, но она держала.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Да.

— Врёшь.

Он повернулся к ней. В тусклом свете его лицо казалось вырезанным из камня, шрамы, перекошенная челюсть, пустые дёсны. Но глаза были живыми. И в них была боль.

— Я оставил в живых человека, который мучил меня год. Я должен был добить его. Но я не мог рисковать тобой. Погоня была слишком близко.

— Ты принял правильное решение.

— Да. Но это не значит, что оно лёгкое.

— Ты не машина для убийств. Ты человек. Ты сделал выбор. И ты выбрал меня.

Он посмотрел на неё, на её бледное лицо, на решительный взгляд, на руку, которая всё ещё сжимала револьвер. И постепенно напряжение внутри отступало. Заполнялось чем-то другим. Теплом. Благодарностью. Любовью.

— Ты удивительная, — сказал он.

— Я знаю, — она чуть улыбнулась. — Ты говорил.

В кармане у Германа зашипела рация. Голос Кирьяна, прерывистый, но живой:

— Герман? Эля? Вы где?

— На складе. Восточная окраина промзоны. Ты как?

— Ранен. В плечо. Касательное, кость