Синдром отмены - Виктория Сталь

— Ты обмочился, — заметил Герман. — Как тогда, в детстве. Марта рассказывала: ты боялся грозы и мочился в постель до десяти лет. Твой отец бил тебя за это. Может быть, поэтому ты стал таким, какой ты есть.

— Пожалуйста... Хватит... Я сделаю всё, что ты хочешь...

— Средний. За то, что ты заставлял её благодарить.

Третий палец. Александр потерял сознание на несколько секунд. Герман привёл его в чувство резким ударом по щеке, хлёстким, как пощёчина.

— Не отключайся. Ты должен чувствовать. Как она чувствовала. Каждую секунду.

— Я... я умру...

— Да. Но не сразу.

Эля стояла в двух шагах и смотрела. Не отводила взгляд. Её лицо было бледным, но спокойным. Она видела, как человек, мучивший её три месяца, корчится на полу в луже собственной крови и мочи. И не чувствовала жалости. Только холодную, ясную пустоту, которая постепенно заполнялась чем-то похожим на освобождение.

Герман протянул нож ей.

— Хочешь?

Она взяла. Лезвие было скользким от крови, но её пальцы не дрожали. Она присела рядом с Александром, заглянула в его мутные, залитые слезами глаза.

— Ты помнишь, что ты говорил мне? — спросила она. — Каждую ночь. Ты заставлял меня стоять на коленях и говорить: «Спасибо, что ты у меня есть. Спасибо, что не бросаешь меня». И я говорила. Потому что боялась. Потому что ты почти сломал меня.

— Эльвира... — прохрипел он, пуская кровавые пузыри. — Пожалуйста... Я... я люблю тебя...

— Ты не знаешь, что такое любовь. Ты знаешь только власть. Контроль. И боль. Ты владел мной, как вещью. Как мебелью. Как собакой. Но я не вещь.

Она прижала его изуродованную руку к полу. Он почти не сопротивлялся, сил не осталось.

— Указательный. За то, что ты заставлял меня стоять на коленях.

Четвёртый палец. Удар вышел не таким чистым, как у Германа, но достаточным. Александр задёргался, захрипел, затих на мгновение.

— Большой. За всё.

Последний палец. Она выронила нож. Он упал на паркет с глухим стуком. Александр лежал на полу, истекал кровью, и его глаза медленно стекленели.

Эля наклонилась к самому его уху, близко, почти вплотную. От него пахло потом, кровью и страхом. Раньше от него пахло дорогим одеколоном и властью. Теперь только смертью.

— Ты говорил, что я должна благодарить. Так вот: спасибо. За то, что ты сделал меня сильной. За то, что ты показал мне, кем я никогда не стану. За то, что ты дал мне повод жить назло тебе. Я выжила. А ты нет.

Александр захрипел в последний раз. Его губы шевельнулись, пытаясь сложиться в слово: «Прости», «Помоги», «Не надо», но звука уже не было. Только хрип, булькающий, влажный, затихающий.

Он умер с открытыми глазами, глядя в потолок. Последнее, что он видел, хрустальную люстру, которая покачивалась от сквозняка, и тень женщины, склонившейся над ним. Женщины, которую он считал своей вещью. Которая оказалась сильнее.

Эля выпрямилась. Посмотрела на свои руки в крови, но уже не дрожащие. Посмотрела на тело Александра, на отрубленные пальцы, рассыпанные по паркету, как сломанные игрушки. Потом повернулась к Герману.

— Всё кончено, — сказала она.

— Кончено.

— Я думала, что почувствую радость. Или отвращение. Или что-то ещё. Но я чувствую только свободу. Как будто что-то тяжёлое упало с плеч. Как будто я могу дышать.

— Теперь можешь. Он мёртв. Он больше никогда не прикоснётся к тебе.

Она кивнула. Он стоял над телом Александра, над тем, что осталось от его двоюродного брата. От человека, который был его кровью. От человека, который заслужил каждую секунду своей смерти.

Герман не чувствовал жалости. Не чувствовал вины. Только холодное, спокойное удовлетворение. Как будто он закончил работу. Самую важную работу в своей жизни.

Он наклонился, подобрал отрубленные пальцы с пола и положил их Александру на грудь один за другим. Потом вытер нож о его пиджак и убрал в ножны. Выпрямился. Посмотрел в последний раз.

— Прощай, брат, — сказал он. — Ты был моей кровью. Но не моей семьёй.

_____

Они вышли из кабинета, прошли по коридору, спустились по чёрной лестнице, пересекли сад. На полпути к ограде их встретил Мика, запыхавшийся, с ноутбуком под мышкой, но живой.

— Вы живы! — выдохнул он. — Я уж думал, всё...

— Живы, — сказал Герман. — Кирьян?

— Здесь, — из-за деревьев показался Кирьян. Его левый рукав был пропитан кровью, но он шёл сам, без посторонней помощи. — Ранен, как я и говорил. Касательное. Жить буду.

— Александр мёртв, — сказал Герман. — Шрам тоже.

Кирьян посмотрел на Элю. Та встретила его взгляд, прямой, твёрдый, без тени сомнения.

— Я убила Шрама, — сказала она. — Он хотел застрелить Германа.

Кирьян помолчал. Потом кивнул, медленно, уважительно.

— Значит, ты теперь с нами до конца, — сказал он. — Не просто гражданская.

— Я никогда не была просто гражданской, — ответила Эля. — Просто вы этого не знали.

— Теперь знаем, — усмехнулся он. — Ладно, уходим. Мика, маршрут.

Они двинулись к машине, которая ждала их за поворотом. Мика уже запускал навигатор, прокладывая путь отхода. Кирьян, морщась, затягивал жгут на плече. Эля молчала. Герман держал её за руку.

— Куда теперь? — спросил Мика.

— К Марте, — сказала Эля. — Мы обещали вернуться за ней.

— А потом?

— Потом дом, — сказал Герман. — Настоящий. С печью. С окнами в сад. С крыльцом, где можно пить чай по утрам.

— Звучит как план, — кивнул Мика. — Особенно часть про чай. Я устал от консервов.

— Ты всегда устал от консервов, — заметил Кирьян.

— Потому что консервы это не еда! Это консервированное разочарование!

— Заткнись, Мика.

— Молчу.

Эля улыбнулась, впервые за эту бесконечную ночь. И эта улыбка была самой тёплой, самой живой, самой настоящей. Потому что всё закончилось. По-настоящему. Александр мёртв. Шрам мёртв. Империя Романовых рухнет в ближайшие дни, Мика уже отправил данные журналистам. Впереди была новая жизнь. Свободная. Настоящая. Их.

Глава 21. Бабушка с дробовиком

Они вернулись в посёлок на рассвете.

Небо над холмами было бледно-розовым, обещая ясный день, первый за долгое время. Дожди наконец ушли, оставив после себя промытую зелень, полные канавы и запах мокрой земли, который Эля теперь ассоциировала не с особняком, не