Синдром отмены - Виктория Сталь

— Тогда да, — сказал он. — Я хочу детей. С тобой.

— Прямо сейчас? — она чуть улыбнулась. — Или подождём до утра?

— До утра. Или до вечера. Или до следующей недели. Я никуда не спешу. Ты здесь. Я здесь. У нас есть время.

— Время, — повторила она. — У нас есть время. Знаешь, это самое ценное, что у нас теперь есть. Раньше у нас был только страх. И гонка. И война. А теперь время.

— И что ты хочешь с ним делать?

— Жить. Просто жить.

Она повернулась к нему. Взяла его лицо в ладони.

— Ты спас меня. Трижды. Первый раз, когда пришёл за мной в особняк. Второй, когда остановился во время ломки. Третий, когда убил Александра. Я в долгу перед тобой.

— Ты ничего мне не должна.

— Должна. Но я знаю, как отдать.

— Как?

— Я рожу тебе детей. Я построю с тобой дом. Я буду с тобой каждый день, до самой старости. И ты никогда не будешь один. Ты слышишь? Никогда.

Он смотрел на неё и не мог говорить. Слова застряли где-то в горле. Но они были не нужны. Всё, что нужно было сказать, он уже сказал. Всеми своими поступками. Всей своей жизнью.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю. Ты говорил.

— Я буду говорить это каждый день. Чтобы ты не забывала.

— Не забуду.

_____

Утром Кирьян и Мика уехали в город. Герман и Эля остались вдвоём. Она стояла на крыльце и смотрела, как машина скрывается за деревьями, поднимая облако пыли. Потом повернулась к нему.

— Мы одни. Что будем делать?

— Не знаю, — он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на неё. — Что обычно делают люди, когда остаются одни?

— Завтракают. Разговаривают. Занимаются любовью. Строят планы.

— Тогда начнём с завтрака.

Она рассмеялась.

— Ты становишься практичным. Раньше ты сказал бы: «Я буду охранять».

— Я всё ещё буду охранять. Но теперь я знаю, что можно делать и другие вещи. Ты научила.

— Тогда пойдём. Я приготовлю завтрак. Из того, что есть.

На завтрак были остатки хлеба, сыр из консервной банки и чай. Она накрыла на стол, и они сидели друг напротив друга, как самая обычная пара в самом обычном доме. Никто не целился в них из автомата. Никто не ждал за дверью с ножом. Просто утро.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она.

— О чём?

— О том, что всё это наша история. То, что мы пережили. Через что прошли. Она страшная. Но уникальная. И я хочу её сохранить.

— Как?

— Записать. В дневник. Как лесник. Помнишь, в убежище мы нашли его тетрадь? Я хочу сделать так же. Чтобы наши дети знали. Чтобы они понимали, через что мы прошли.

— Это будет трудное чтение.

— Да. Но важное. Правда всегда важная.

— Тогда пиши. Я помогу. Если смогу.

— Сможешь. Ты половина этой истории.

Она протянула руку через стол. Он взял её. Их пальцы сплелись, как уже делали сотни раз. Но каждый раз это было важно. Каждый раз это было нужно.

— У нас будет ребёнок, — сказала она. — Я знаю. Может быть, ещё нет. Но скоро. Я чувствую.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Просто чувствую. Как тогда, в особняке, когда Марта сказала, что ты жив. Я знала. Не умом, чем-то другим.

— Если ты чувствуешь, значит, так и будет.

— Ты веришь мне?

— Я верю тебе. Больше, чем кому-либо.

Она улыбнулась. И в этой улыбке было всё: благодарность, надежда, любовь. Вся та жизнь, которая ждала их впереди. В этом доме. У этого озера. В этом мире.

_____

День прошёл в работе и тишине.

Герман доделал крыльцо. Эля вымыла все окна, теперь дом смотрел на озеро прозрачными глазами. Они вместе разобрали завал в сарае, нашли старые инструменты, рыболовные снасти и даже довоенный патефон с одной уцелевшей пластинкой. Поставили её, патефон зашипел, затрещал, и из динамика полилась старая, почти забытая мелодия. Вальс.

— Ты умеешь танцевать? — спросила Эля.

— Нет. Меня не учили.

— Хочешь научу?

— Это трудно?

— Нет. Просто двигайся за мной.

Она взяла его за руки, положила одну себе на талию, другую на плечо. Он двигался неуклюже, как медведь, боясь наступить ей на ноги. Она вела его, медленно, терпеливо, как учила всему.

— Раз-два-три. Раз-два-три. Вот так. Хорошо.

— Я плохо танцую.

— Ты отлично танцуешь. Для человека, которого не учили.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда. Ты отлично делаешь всё, чему учишься. Целоваться. Обнимать. Танцевать. Быть мужем. Ты прилежный ученик.

— А ты хороший учитель.

— Взаимно.

Она положила голову ему на плечо. Они кружились по комнате, медленно, неуклюже, но по-настоящему. Патефон шипел. Пластинка заедала. Но они не замечали. Потому что это был их первый танец. Их первый вальс в их первом доме.

И он был прекрасен.

_____

Вечером они сидели на крыльце и смотрели на закат. Озеро стало золотым, потом розовым, потом синим. Пахло хвоей и водой. Где-то в лесу кричала кукушка.

— Знаешь, что я поняла? — спросила Эля.

— Что?

— Свобода, это не когда ты убежал от врага. Свобода, это когда ты сидишь на крыльце с человеком, которого любишь, и смотришь на закат. И тебе некуда бежать. И незачем прятаться. Просто сидеть и смотреть.

— Я никогда не думал о свободе так.

— А как ты думал?

— Как о цели. Убить врага и свободен. Уйти от погони и свободен. Выжить и свободен. Но ты права. Это не свобода. Это просто выживание. А свобода, это вот это. Ты, я, крыльцо, закат.

— И завтрак, — добавила она с улыбкой. — И вальс. И печь, которая дымит. И окна, которые я вымыла. Всё это свобода.

— Тогда я свободен. Впервые в жизни.

— Я тоже.

Она прижалась к нему. Он обнял её. Закат догорал. Первые звёзды загорались над озером. И в этом доме, на этом крыльце, два человека, прошедших через ад, сидели и смотрели на небо. И были счастливы. По-настоящему. Без страха. Без оглядки. Просто счастливы.

Глава 23. Новая жизнь

Прошло две недели.