Синдром отмены - Виктория Сталь

— Мика, — перебила Эля, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке. — Что с твоей коленкой?

— Я споткнулся! Об корень! В лесу! Мы шли через лес, было темно, и этот корень просто выскочил из ниоткуда!

— Я не простреливал, если что! — крикнул он куда-то в сторону, видимо, Кирьяну.

Эля рассмеялась, тихо, но искренне. Она представила эту сцену: Мика, прижимающий к уху трубку, с перевязанным коленом и возмущённым лицом. Кирьян, стоящий рядом с неизменным выражением терпеливого страдальца. И лес вокруг них, тот самый, через который они уходили от погони месяц назад.

— Дай трубку Кирьяну, — сказала она.

Снова шорох. Голос Кирьяна, спокойный, обстоятельный:

— Короче, мы в порядке. Операция прошла успешно. Остатки людей Романовых рассеяны. Те, кого не арестовали, бежали за границу. Нас никто не ищет. Мы с Микой залегли на дно на пару недель, надо, чтобы всё улеглось окончательно. Потом приедем к вам.

— Когда?

— Думаю, через месяц. Может, раньше. Мике надо подлечить колено. И нервы.

— Я не нервный! — донёсся голос Мики откуда-то издалека. — Я просто эмоциональный!

— Заткнись, Мика.

— Молчу!

Эля улыбалась. Она стояла у окна, прижимая трубку к уху, и смотрела на озеро. Солнце только-только поднималось над лесом, и вода была розовой, как перламутр. В доме было тепло. Пахло дровами и чаем.

— Марту видели? — спросила она.

— Заезжали по дороге. Она передаёт привет. И пироги.

— Опять со снотворным?

— Говорит, что нет. Но я проверил, на всякий случай. Вроде чисто. Она сказала, что ждёт вас в гости. И ещё сказала, что у неё есть новости, какие-то документы, которые она нашла в старом сундуке. Про Германа. Про его мать.

— Что именно?

— Не сказала. Хочет лично. Говорит, это важно, но не срочно. Так что не переживай.

— Я не переживаю. Просто интересно. У него так мало прошлого. Каждая деталь как сокровище.

— Понимаю, — Кирьян помолчал. — Как он, кстати?

— Хорошо. Спит. Представляешь, спит. В шесть утра. По-человечески.

— Это ты его научила.

— Он сам научился. Я только помогла.

— Не скромничай. Ты его изменила. Я видел его три месяца назад и вижу сейчас. Это два разных человека.

— Это один и тот же человек. Просто теперь он знает, что его любят.

В трубке повисла пауза. Потом Кирьян сказал, тише, чем обычно:

— Я рад за вас. Правда. Вы заслужили.

— Мы все заслужили. И ты, кстати, тоже. Когда приедешь, будем пить чай на крыльце и смотреть на закат. Это наше новое хобби.

— Звучит скучно.

— Это прекрасно. Скука, это то, о чём я мечтала три месяца в особняке. Просто скучный вечер. Без страха. Без боли. Без ожидания удара.

— Тогда да. Звучит прекрасно.

Они попрощались. Эля положила трубку и ещё некоторое время стояла у окна. Потом накинула куртку и вышла на крыльцо.

_____

Утро было холодным. От дыхания шёл пар. На перилах крыльца лежал иней, тонкий, как сахарная пудра. Озеро внизу было гладким, как зеркало, и в нём отражалось розовеющее небо. Где-то в лесу стучал дятел. Где-то на другом берегу лаяла собака. Обычные звуки. Обычное утро. Обычная жизнь.

Дверь скрипнула. На крыльцо вышел Герман, босиком, в одной водолазке. Он встал рядом с ней, не говоря ни слова. Она протянула ему руку. Он взял.

— Кто звонил? — спросил он.

— Кирьян. И Мика. Они живы. Мика, правда, прострелил себе колено...

— Я слышал. И про корень тоже.

— Ты не спал?

— Проснулся, когда ты встала. Привычка.

— Но ты лежал. Не вскакивал.

— Да, — он чуть помолчал. — Это прогресс?

— Это огромный прогресс. Ты лежал в кровати, пока я говорила по телефону, и не проверял периметр. Я горжусь тобой.

— Ты мной гордишься, а я тобой. Это взаимно.

Она улыбнулась и прижалась к его плечу. Он обнял её.

— Что сказал Кирьян? — спросил он.

— Что они приедут через месяц. Что Марта передаёт привет и пироги. И что у неё есть какие-то документы про твою мать.

— Про мать? — он чуть напрягся.

— Да. Но она сказала, что это не срочно. Так что не переживай.

— Я не переживаю. Просто странно. Я никогда не знал матери. А теперь у меня есть документы. Факты. История.

— Тебе это важно?

— Да. Но не так важно, как ты. Как наша жизнь. Как то, что у нас есть сейчас. Прошлое, это прошлое. Оно не изменит того, кто я.

— Ты мой муж. Отец моего будущего ребёнка. Человек, которого я люблю. Этого достаточно.

— Достаточно, — согласился он.

Они постояли ещё немного, глядя на озеро. Потом Герман спросил:

— Пойдём в дом? Холодно.

— Пойдём. Я разожгу печь.

— А потом?

— Потом завтрак. Чай. Может быть, прогулка к озеру. Обычный день.

— Звучит идеально.

Она взяла его за руку. И они пошли в дом, к теплу, к печи, к простым делам, из которых теперь состояла их жизнь.

Они позавтракали на кухне, чай, хлеб, яйца, которые принесла соседка. Обсудили планы на день. Герман хотел закончить сарай, осталось перекрыть крышу. Эля хотела написать Марте ответное письмо. Испечь хлеб. Постирать занавески. Обычные дела. Обычный день.

— Ты умеешь печь хлеб? — спросил Герман.

— Нет. Но научусь. У Марты по книжке. Она обещала прислать рецепт.

— Ты многому учишься. Готовить. Шить. Сажать помидоры.

— Мы оба учимся. Жить.

— Жить, — повторил он. — Это самое трудное из всего, что я делал.

— Труднее, чем убивать?

— Да. Убивать, это просто. Это рефлекс. А жить, это выбор. Каждый день. Заново.

— Ты выбираешь?

— Да. Каждый день. С тобой.

Она протянула руку через стол. Он взял её. Их пальцы сплелись, как делали уже сотни раз. Но каждый раз это было важно. Каждый раз это было нужно.

— Знаешь, — сказала она, — я думала о том, что мы сделали. Обо всём. Об Александре, о Шраме, об особняке. И я не чувствую вины. Вообще.

— Это хорошо?

— Не знаю. Но это правда. Я смотрела, как он умирает. Я сама отрезала ему пальцы. И мне не жаль. Ни капли.

—