Синдром отмены - Виктория Сталь

— Мне не жаль, — повторила она. — Но я не хочу, чтобы это определяло меня. Я не хочу быть женщиной, которая убила своего мучителя. Я хочу быть женщиной, которая живёт в доме у озера. Печёт хлеб. Растит детей. Любит мужа. Вот что меня определяет. Не прошлое. Настоящее.

— Тогда ты уже это. Ты всё это. Сразу.

— Мы всё это. Вместе.

День прошёл, как и планировалось. Герман работал на крыше сарая. Эля пекла хлеб, первый в своей жизни. Он вышел кривоватым, с подгоревшей корочкой, но она была горда. Она разрезала его на ужин, и Герман съел два куска, сказав, что это лучший хлеб, который он когда-либо пробовал. Она знала, что он преувеличивает, но ей было приятно.

_____

Вечером они сидели на крыльце и смотрели на закат. Озеро было золотым, потом розовым, потом синим. Пахло хвоей и дымом от печи. Где-то в лесу кричала сова.

— Знаешь, — сказала Эля, — я хочу кое-что тебе подарить.

— Что?

Она достала из кармана маленький блокнот, простой, в клеточку, купленный в городе. Протянула ему.

— Что это?

— Дневник. Как у лесника. Я начала его вести. записываю всё, что с нами было. С самого начала. С нашей первой встречи.

Он открыл блокнот. Первая страница была исписана её неровным почерком, она всё ещё не до конца восстановила силы после трёх месяцев заточения, но буквы были чёткими и уверенными.

«Сегодня я встретила человека без лица. Вернее, с лицом, которое другие называют уродливым. Но я вижу не уродство. Я вижу карту. Карту всего, через что он прошёл. И я хочу пройти с ним весь оставшийся путь. До конца».

Он прочитал. Закрыл блокнот. Посмотрел на неё.

— Ты записала это.

— Да. И продолжу записывать. Всё, что будет дальше. Рождение ребёнка. Его первые шаги. Первое слово. Нашу жизнь. Чтобы когда-нибудь наши дети прочитали и поняли. Кто мы. Через что мы прошли. И ради чего.

— Это важно.

— Да. Для меня да.

— И для меня.

Он вернул ей блокнот. Она убрала его обратно в карман.

— Когда-нибудь, — сказала она, — когда мы состаримся, я прочитаю это всё тебе вслух. И мы будем сидеть на этом же крыльце и вспоминать.

— Я буду ждать этого дня.

— Я тоже.

Закат догорал. Первые звёзды загорались над озером. Где-то далеко, в городе, шумели машины и жили люди, которые никогда не узнают их историю. Но это было неважно. Важно было то, что здесь, на этом крыльце, два человека, прошедших через ад, сидели и смотрели на небо.

И были счастливы.

_____

Через месяц, как и обещал, приехал Кирьян. Он привёз Мику, тот хромал на левую ногу и громко жаловался на жизнь. «Корень был вот такого размера! — показывал он руками. — Нет, вот такого! А я просто шёл! Никого не трогал!»

Кирьян закатил глаза и сказал, что Мика преувеличивает. Но когда Мика не видел, он тихо добавил: «На самом деле корень был здоровенный. Я сам чуть не споткнулся».

Они сидели на крыльце вчетвером и пили чай с пирогами, которые привезли от Марты. Пироги были с капустой и яйцом, без снотворного, как и обещано.

— Значит, — сказал Кирьян, отхлёбывая чай, — тут у вас дом. Озеро. Тишина. Сарай. Грядки.

— Да, — кивнула Эля. — И ещё будет детская комната. Когда-нибудь.

— Когда-нибудь? — Мика поднял бровь. — Это через сколько?

— Через восемь месяцев. Примерно.

Тишина. Мика замер с кружкой в руке. Кирьян перестал жевать. Потом Мика поставил кружку на стол, встал и сказал:

— Я стану дядей.

— Ты уже говорил это, — напомнил Кирьян.

— Тогда это было теоретически! А теперь практически! У них будет ребёнок! Настоящий! Через восемь месяцев! Я должен подготовиться!

— К чему?

— Ко всему! Нужно купить... нужно сделать... я не знаю! Я никогда не был дядей!

— У тебя восемь месяцев, — сказала Эля. — Освоишься.

Герман ничего не сказал. Он просто сидел, обнимая Элю одной рукой, и смотрел на озеро. На закат. На звёзды, которые загорались одна за другой.

И он думал о том, что когда-то, кажется, целую вечность назад, он сидел в яме, в наморднике, и ждал смерти. А теперь он сидит на крыльце собственного дома, рядом с женщиной, которую любит. Его друзья рядом. Его враг мёртв. Его ребёнок растёт под сердцем Эли.

И он свободен.

Не от прошлого. От прошлого не освобождаются. Но от страха перед будущим. От ожидания удара. От намордника. От ямы. От всего, что держало его в клетке двадцать лет.

Он повернулся к Эле. Она уже смотрела на него.

— Ты плачешь? — спросила она.

— Нет.

— Врёшь. У тебя глаза блестят.

— Это от ветра.

— Ветра нет.

— Тогда не знаю.

Она улыбнулась. Протянула руку и вытерла слезу с его щеки. Он не отдёрнулся.

— Это нормально, — сказала она. — Плакать нормально. Даже для цербера.

— Я не цербер.

— А кто ты?

— Я Герман. Просто Герман. Муж. Отец. Друг. Человек.

— Это лучшая версия тебя.

— Я знаю. Ты научила.

— Мы научили друг друга.

Она поцеловала его, легко, в уголок изуродованного рта. Он ответил на поцелуй. И в этом поцелуе было всё. Вся их история. Вся их боль. Вся их любовь. Вся их надежда.

И где-то далеко, в маленьком посёлке, старая женщина в застиранном фартуке сидела на крыльце с чашкой чая и дробовиком на коленях. На её шее блестел серебряный кулон. Она смотрела на звёзды и улыбалась. Потому что всё закончилось. Потому что всё только начиналось.

Потому что огонь, даже если его топчут, не гаснет. Никогда.

Благодарность читателям

Дорогие читатели!

Вторая книга цикла «Сорви с меня намордник» завершена. И если вы читаете эти строки, значит, вы прошли этот путь вместе со мной. Спасибо вам за это.

«Синдром отмены» дался мне тяжелее первой книги. Писать о боли, которую не заглушить, о ломке, которая выворачивает наизнанку, о близости, которая страшнее боя, это как держать оголённый провод. Я держала. И вы держали вместе со мной.

Герман снял намордник. Эля перестала вздрагивать от его прикосновений. Они нашли друг друга после трёх месяцев ада, и теперь они вместе. Но это ещё не конец.

Впереди«Кровавая свадьба» .