Князь Константин Иванович Острожский и Литовская Русь - Афанасий Викентьевич Ярушевич

ни с одним современным вождем)[589]; Ваповий – «vir, bellica laude famigeratissimus» (муж, полный военной славы)[590]; Стрыйковский – «maż swiętej pamięci і trudno wysławionej dziełności» и т. д.[591]. Отзывы же летописей московской редакции отмечают нарушение Острожским присяги, данной Василию III, и вообще нелестны для победителя при Орше[592].

Но уже современник Стрыйковского кн. Курбский несколько иначе характеризует Константина Ивановича. Вспоминая прежнюю доблесть волынян, он замечает: «егда быша в вере православной, пребывании по обычаям мерным и к тому имеюще над собою гетмана храброго и славного Константина, в правоверных догматах светлого и во всяком благочестии сияющего, яко славни и похвални в делех ратных явишась…» и т. п.[593]

Но если для современника Пизона и ближайшего по времени Курбского Острожский был образцовым православным, то для более поздних историков это его качество забывалось. Так, иезуит Коялович говорит, что Константин Иванович до Оршанской битвы был униатом, обратился же в схизму только по уговорам м. Ионы[594]. Стебельский повторяет то же, замечая, что московский плен и убеждения в Литве заставили Константина Ивановича принять православие, и, что всего «плачевнее», пример его увлек многих, и сам Острожский, великий и славный муж, к сожалению, умер еретиком[595]. Понятно, что такого рода сведения заимствованы из религиозного кодекса самих авторов, но не из истории.

Гораздо лучше характеристика Несецкого: «Вуі staturyrnie wielkiej, ale wspaniałego serca, wszystkim pzzystępny, na ludzi rycerskieh szczodrobliwy, na niewolnikow miłosierny, experyencyi wojennej nad innych wielkiej» (т.e. «роста был невысокого, но великой души, всем доступен, щедр на военных людей, к невольникам милосерд, великой, сравнительно с другими, военной опытности»)[596] у него же[597]. Старовольский свидетельствует: «Żaden ро nim z Hetmanów w Polszcze naszey, tyle razy na nieprzyiaciół Oyczyzny szabłi nie dobył…» (т.e. «ни один после него гетман в Польше нашей столько раз не обнажил меча против врагов отечества»).

Нарбут, имевший, очевидно пред глазами портрет Константина Ивановича, дает такое описание его внешности и внутренних качеств: «Человек хорошо воспитанный, скромных привычек, трезвый, известный среди народа, не искавший заступничества придворных, воин с детства: роста малого, не выдающийся по внешности, брюнет, смуглый и много имеющий общих физиогномических черт с императором Наполеоном, равно как и не меньшую отвагу, военные качества, гений, хладнокровие и быстрое соображение…»[598]

Из новейших историков приведем характеристику Константина Ивановича у Романовского, Стецкого и, наконец, данную митр. Макарием. Каждая из них замечательна в своем роде. Романовский говорит, что Константин Иванович Острожский «является в истории верным сыном родной земли, знатным сановником, уклонившимся от распрей с соотечественниками, не участвовавшим в междоусобных раздорах, храбрым вождем, победителем в шестидесяти исчисленных летописцами сражениях, из которых ни одно не вело к посягательству на чужие владения и все стремились единственно к защите родины и государства»[599]. Стецкий краток, но выразителен: «В 1531 году умер кн. Константин, этот полный славы рыцарь, самый выдающийся богатырь своей эпохи…»[600] Если характеристика Романовского – одни фразы, то характеристика преосвящ. Макария такова, что после нее трудно сказать что-либо новое. «В начале 1534 года, – говорит он, – скончался митрополит Иосиф III, а еще за три года прежде него, именно в 1530 году, почил и князь Константин Иванович Острожский, бывший при трех, если, даже не при четырех последних митрополитах главнейшим защитником православной церкви в западнорусском крае, как главнейшим защитником и самого края от внешних врагов, редкий герой, столько же славный христианскими добродетелями и несокрушимою твердостию в вере отцов, сколько воинскими доблестями и победами. Чтимый и благословляемый всеми, особенно единоверными соотечественниками, для которых столько потрудился, он достойно погребен в великой церкви Киево-Печерской лавры, где покоились уже ближайшие его предки»[601].

Фигура К.И. Острожского на надгробии

Смерть Константина Ивановича Острожского не произвела существенной перемены в ходе жизни Литвы. Установившиеся взгляды старого Сигизмунда сильно препятствовали новым течениям, тем более что избрание великим князем Сигизмунда Августа было актом чисто формальным, а управление находилось в руках его отца. В поэтическом и внутреннем отношениях некоторое время сохраняется та же картина: мир с Москвой до 1534 года затем, по смерти Василия, новые столкновения, но уже с «перевесом Литвы», хотя и незначительным. Во главе войск стоит Ю.Н. Радивил, довольно счастливый вождь, благодаря смуте при Елене в Москве, бегству в Литву С. Бельского и Ляцкого: но и русские действовали довольно удачно, так что после сильных взаимных опустошений было заключено 25 марта 1537 года перемирие на пять лет, причем Гомель отошел к Литве, но построенная русскими крепость Себеж удержана за Москвою[602]. Что касается татар, то они делали обычные набеги на Литву, хотя в походе Радивила на московскую Северщину в 1534 году, оказали большие услуги Литве. По отношению к татарам Константина Ивановича Острожского отчасти заменяет «третий гетман казацкий» Е. Дашкович[603]. Во внутренней жизни перемен также незаметно. Положение церкви, сначала хорошее[604], выразившееся даже в поставлении нового галицкого епископа (1539), мало-помалу ухудшается под влиянием протестантизма и отсутствия столпов православия, умевших, как Константин Иванович, сгруппировать вокруг себя лучшие силы православно-русского населения. Личное благоволение молодого Сигизмунда Августа к русским и православным[605] было благоволением не потому, что они православные, а потому, что они не католики. Илья Константинович, женившийся на побочной дочери Сигизмунда I, умер через девять лет после смерти отца, успев построить и обеспечить доминиканский костел в Остроге[606]. Константин Константинович же был еще слишком молод, а когда и вырос, то не на радость православной Литве. Усвоив себе начала латино-польской культуры вплоть до языка и одновременно желая быть таким же радетелем православия, как и его отец, он не понимал собственной раздвоенности и не обдумывал своих поступков. Сознавая, что на Люблинской унии 1569 года все дело зависит от его подписи, Константин Константинович долго колебался и был в нерешительности; но потом подписал унию, а за ним и все – так одним почерком пера сын набросил петлю на то дело, за которое отец его ратовал всю жизнь, и терпел несправедливые попреки и оскорбления и чем сделался знаменит и влиятелен в среде современников[607]. Громадное богатство Константина Константиновича не соответствовало его пожертвованиям на дело православия; плативший 70 000 злотых шляхтичу за стояние за стулом во время двух торжественных обедов, прославился учреждением типографии, стоившей около 15 000 злотых. Кн. Курбский, хорошо знакомый с Константином Константиновичем, настойчиво советовал ему читать почаще Библию, так как Острог в