Оно мне надо - Эмир Кустурица

Когда в девяностые, перед самой войной, в Сараеве подожгли фитиль национализма, я часто приезжал в Белград и Сараево из Америки. Как любой, переоценивший свое влияние на мистическую толпу, я был убежден, что своими публичными выступлениями смогу предотвратить землетрясение войны! Это было время сведения счетов, и все мы с бранью бросались друг на друга. Может, именно поэтому в памяти у меня остались те, кто не говорил дурно о других. Шиба не жаловался на судьбу и не собирался мстить своим палачам. Его величие заключалось в умении прощать, хотя восточная меланхолия и у него формировала позицию «Лучше все это забыть». Фраза, которой я украсил своего Деда в фильме «Папа в командировке». Этой идеей он хотел разрешить все конфликты. Для Шибы искренняя радость, вызываемая остроумием, была важнее политической бдительности. Я приставал к нему, чтобы он рассказал, как его отправили на Голи-Оток. Он потягивал белый шпритц[14], водил указательным пальцем по ободку стакана, извлекая звук, и говорил мне: «Оставь это, вот послушай лучше…» И рассказал, как сестра Фаика Диздаревича вела себя в духе сорок восьмого года. В те времена женщины по политическим причинам, из-за любви к Тито, бросали мужей, влюбленных в Сталина. Она в духе драмы поставила условие будущей совместной жизни с писателем Вуком Крньевичем, который вообще-то был ее мужем. А именно, Крньевич хотел поехать из Белграда на Первый съезд сербских интеллектуалов в Сараеве. Гордая Диздаревичка стукнула кулаком по столу в их белградской квартире и заявила: «Или я, или сербские интеллектуалы!» Вук выбрал интеллектуалов.

Послание боевиков алии

21 марта 1994 года

Сегодня мне рассказали, что произошло в нашей квартире 26 июня 1992 года, то есть через два месяца после начала войны.

Начальник военной полиции в гражданской БиГ, некто Эдо Лучаревич, вместе с несколькими своими бойцами ворвался в квартиру по улице Каты Говорушич, 9а. Этот гражданин сначала украл деньги и другие мелочи, а затем заставил насильно приведенных соседей дать ложные показания.

– Видите, что прятал ваш сосед? – Соседям показали гранаты, вытащенные из рукава, а не из дымохода, как написано в протоколе. – Вы могли себе представить, что живете дверь в дверь с сербским террористом?!

– Насколько я знаю, он был партизаном.

– А насколько ты не знаешь? Он был четником[15], а не партизаном! – ответила соседка Родич, которая прекрасно знала, что мой отец был партизаном и не был террористом. Но протокол подписала.

Когда я позвонил матери в Герцег-Нови и зачитал протокол, она сказала:

– Свиньи какие, это же пакет, в котором была тысяча семьсот долларов из тех трех тысяч, что ты прислал нам из Америки, помнишь?

– Помню, – говорю.

Она продолжает:

– Вот я дура, не взяла с собой, когда поехала в Герцег-Нови к Мурату! Думала, пройдет эта кутерьма!

Если бы случай ограбления квартиры моих родителей произошел хотя бы через год, то я бы сказал: «Ладно, я стал гражданином Белграда, вот они и не могут этого вынести». Но война только началась. Как и многие другие, давно уехавшие из Сараева, я не делал ничего другого, кроме как ощущал растерянность, сочувствовал гражданам и еще высказывал не всегда правильные оценки. Когда 5 апреля, в мусульманский праздник Курбан-байрам, в Сараеве началась стрельба, война застала моего отца на лечении в Герцег-Нови. И когда к нему в квартиру врывается военный полицейский, грабит ее, а потом вытаскивает из рукава фальшивые гранаты, это не может не иметь символического значения.

Это послание, которое боевики Алии отправили мне, а не моему отцу, он тогда был еще жив. Так они отреагировали на мою статью в Le Monde. Там в первые дни войны я призывал к миру, но Алию Изетбеговича назвал генералом без армии. Мне трудно поверить, что дело было в чем-то другом.

«Убрался из Сараева и больше не вернулся»

22 марта 1994 года

Съемки проходили на фоне ссоры между Мики и Лазо. Они поменялись ролями: Лазо искусственно провоцировал Мики, а Мики пытался разозлить Лазо естественным путем. Думаю, проблема все же в том, что Лазо никак не хочет принять роль обманутой жертвы. Наверное, боится, как бы на премьере, несмотря на парадный костюм, Мики не сорвал больше аплодисментов. Мики же умело использует чужую слабость и невероятно талантливо изображает невинность. Часто нарушает границу между переигрыванием и насмешками. Покидая студию, я понял, что после сегодняшнего дня я знаю о кино больше. Мне легче поверить в историю «Подземелья». Сейчас я впервые могу сформулировать роль Черного. На вопросы актеров, да и здравого смысла у меня есть ответ! Идеологическая пилюля, проглоченная партизаном Черным, удерживает этого человека в подвале и не дает задать тот опасный вопрос, почему он не пытается бежать, почему не раздобудет ключ и не вырвется на свободу. Тито был опиумом для народа.

Эти строки находят свое подтверждение и в нынешней войне. Когда аккордеонист Цацо, один из повелителей жизни и смерти, выбил глаз сыну тогдашнего начальника полиции, некоего Хебиба, тот его арестовал. Очевидец, проходивший тогда мимо управления полиции по улице Даниеля Озмо, располагавшегося в здании бывшего «Радио Сараево», видел собравшуюся толпу. В этом не было ничего необычного. Хорошо затененная и закрытая от ветра улица, по ней было приятно гулять до того, как подразделения Караджича открыли огонь с высот. Очевидец продолжил путь до самой дальней точки, куда можно было дойти, не слишком боясь быть застреленным с холмов. Вскоре он вернулся и увидел, как возбужденная толпа заглядывает в окна здания полиции. Когда послышались приглушенные страдальческие крики, толпа еще больше пришла в смятение. И только когда полицейские пинками вытолкали уже избитого гитариста вниз по лестнице на улицу, рядом с припаркованным фургоном произошло то, что заставило очевидца принять решение покинуть Сараево навсегда. Окровавленное и наполовину изуродованное тело музыканта Цацо, злодея, убившего множество сербов, а говорят, и мусульман-бошняков, хотя имеются свидетельства того, что «Шеве»[16] Изетбеговича убивали сараевских сербов и приписывали это Цацо, – его тело рухнуло на землю к ногам сараевских граждан, которые принялись его неистово пинать и избивать. Его били так жестоко и беспощадно, что музыкант умер. Очевидец-бошняк, не особо любивший Андрича – ему не были близки страницы, где великий писатель описывает склонность жителей маленьких ориентальных городов к линчеванию, – никак не мог понять, почему толпа мстит человеку, защищавшему их на войне. Вот только после всего увиденного он уехал из Сараева и никогда