Оно мне надо - Эмир Кустурица

Сараева и всегда возвращался. Прилетел из Америки в Белград и Сараево, но не надо было. «Уйдя однажды, не оглядывайся, сынок». Спрашиваю Здравко о Раке, его зяте, моем лучшем друге в Сараеве.

– Как он все пережил? Я слышал, его отправили в «Виктор Бубань»[24], мне сказали, ему выбили челюсть! То ли он что-то сделал, то ли его взяли лишь за то, что он серб?!

– Не волнуйся о Раке!

– Как не волноваться, он ведь мой друг?!

– Лучше скажи, кто будет отвечать за резню бошняков-мусульман в Фоче и Приедоре[25]?

– Уж точно не мы с тобой! – отвечаю. – Балканские народы не успевают закончить одну войну, как уже ждут новую, чтобы мстить друг другу. Вряд ли можно будет добиться справедливости! Это, дорогой мой Гребо, сербы Подринья мстят за то, что Францетич с усташами[26], мусульманами и хорватами убили шесть тысяч их близких. Их мести нет оправдания, равно как и не было этим усташам!

– Ты что, за этнические чистки?!

– Конечно нет, и тебе это прекрасно известно, ты просто придуриваешься! Как и то, что сербы и хорваты не будут жить под бошняками-мусульманами, так же как хорваты и бошняки-мусульмане не хотели жить в Югославии под доминированием, как они говорят, сербов.

– Значит, ты за этническую чистку? – говорит он.

– Конечно нет!

– Ты и такие, как ты, обстреливаете мой город! – он смотрит на меня и спокойно это произносит.

– Какой город? – спрашиваю, пытаясь смягчить регистр. – Имеешь в виду Мостар? Да твой Мостар обстреливает хорват, дружок Сидрана, – Праляк!

Ему не понравился переход темы на Мостар как на его город, хотя он там родился.

– Если ты не заметил, я снимаю фильм, – добавил я.

– Ты обстреливаешь мой город! – повторил он, а зрачки его расширялись, словно он полагал, что приобрел на войне дополнительную смелость и эта новообретенная способность защитит его в случае физического столкновения и что он имеет право, если посчитает для себя нужным, ударить меня тупым предметом и убить – так как я не являюсь защитником моего когда-то города и теперь, в нынешних обстоятельствах, не имею на этот город никаких прав.

Разговор превращался в кабацкую свару, в ту самую, которую Андрич называет, если мне не изменяет память, потоком славянской эксцентричности, в котором каждый собеседник необычайно придерживается возвышенности своего характера и где в любой момент могут вспыхнуть искры свирепой чувствительности.

Однако мне все же казалось, что больше, чем его переживание настоящей несправедливости, постигшей этот город, которой мы все хотели бы избежать, Гребо всю войну терпит только для того, чтобы можно было тыкать в нос знакомым, которых встречает по всему миру, и с высокоморальной позиции страдальца осудить и сказать:

– А ты – негодяй, ты сдал экзамен на негодяйство! – И при этом еще несколько раз кивнуть головой.

Не знаю почему, но перед глазами у меня стоял тот прежний Гребо, с которым можно было поговорить о причинах войны. Мне надоело выслушивать эту фразу, которую охотно позаимствовали многие игроки второго эшелона в своих профессиях, за хоровое пение вознагражденные переходом в первую интеллектуальную лигу вновь созданных наций. Не вышло.

Я напомнил ему о нашем последнем разговоре в квартире его зятя. Мы собрались там после печального торжества. Группа сараевцев в последний раз отмечала 29 ноября, День государственности второй Югославии. В кафе «68» в районе Циглане собралась компания, никак не желавшая признать правду о том, что Югославии больше нет. Зоран Билан, Эмир Аксамия, Халид Бешлич… Приехал Гребо на своем «гольфе», и мы с женой поехали на квартиру к его сестре и зятю Раде Ефтичу, одному из моих лучших друзей. С Раде мы частенько вместе выпивали и громили ресторанный инвентарь, цитируя Гегеля, Канта и Конфуция.

Тогда Гребо внимательно слушал рассказ Майи о попытке линчевания, которого чудом избежала белградская журналистка Мирьяна Бобич. Известная журналистка должна была взять интервью у Шешеля в импровизированной студии «Обала», театра, который мы создали при Академии исполнительских искусств. Парага давал интервью днем ранее. Хорватский «Шешель». Однако с Шешелем не сложилось. Люди в Сараеве взбунтовались, думаю, это были члены СДА[27], связали бошняцкий флаг с хорватским и устроили демонстрацию перед Народным театром. Народ не позволил Шешелю спуститься из Пале[28] в Сараево! Вот только по дороге разгоряченная толпа хотела линчевать даму, с самого начала настроенную против Милошевича и подобных лиц, не рекомендованных к упоминанию в столице Боснии и Герцеговины.

Тогда я говорю Гребо:

– Если четник Шешель не может войти в город, то это касается и усташа Параги!

– Шешелю нельзя в город! – говорит он.

– А что с Парагой? – спрашиваю я.

– И Параге нельзя!

– Парага уже был, что же его никто не остановил?

– Шешелю нельзя в Сараево! – твердит он одно и то же.

Четыре года спустя в Мостаре, родном городе Здравко Гребо, тетушки говорили: «Лучше с попом в постель, чем с францисканцем в чаршию»[29] – это красноречиво свидетельствует о том, что созданный путем связывания двух флагов союз впоследствии обернулся большой войной между бошняками-мусульманами и хорватами. Лишь позже, когда они образцово друг друга поубивали, американцы создали Мусульманско-хорватскую федерацию.

Той осенью в квартире моего друга Ефтича и его жены между Здравко Гребо и Майей завязался драматичный разговор. Я смотрел в окно на печальный ноябрьский пейзаж. За занавесками на окнах микрорайона Циглане щурился скупой желтоватый свет, мигающий из-за слабого напряжения. Почти все гадали, что будет завтра, избежим ли мы войны. По телу пробегал озноб от взгляда на окна новостроек. А у Здравко с Майей уже вовсю яростными очередями шла словесная перепалка… Дело в том, что в семье Майи было много жертв Второй мировой войны. Отца Майи, Мишо Мандича, из города Високо доставили в лагерь Ясеновац[30]. Он выжил только благодаря тому, что спустя восемь месяцев его перевели в другой лагерь. В Норвегию. Разумеется, Здравко считал, что во всем виноваты сербы, совершенно сумасшедший, по его мнению, народ, и отрицал Майин страх повторения истории. В ту ночь вид на соседские окна, впечатление от несъеденных чевапчичей из «Мрквы»[31] и запах лука загнали в тупик последнюю попытку отпраздновать 29 ноября – День Республики, Социалистической Федеративной Республики Югославии.

Мы стали черными дьяволами, нечестивыми, шайтанами, предателями

26 марта 1994 года

Ссора в прокуренном кафетерии студии «Баррандов» ничем не закончилась. Думаю, это произошло потому, что у нас с Гребо было кое-что общее. В той войне мы не представляли никого, несмотря на то что он был официальным пресс-атташе армии Боснии и