Оно мне надо - Эмир Кустурица

Может быть, все конституции будут написаны в Америке

23 марта 1994 года

День прошел, словно его и не было.

На съемках человек сталкивается с пустотой внутри и вокруг себя. Это меняется. Самое сложное каждый день – вдохнуть жизнь в уставших горожан, расшевелить съемочную группу, разъяснить сценографию, те места, которые больше являются в воображении, чем существуют на самом деле. Нелегко просыпаться каждое утро. Я всегда нервничаю перед новым съемочным днем. Мне кажется, лучше сделать это как-нибудь в другой раз. Моя радость неописуема, если съемки приходится отложить из-за чьей-то болезни. Я не радуюсь, когда кто-то заболевает, но мне нравится не снимать во время съемок. Я сторонник девиза «Отложи на завтра все, что можно сделать сегодня». Когда нет съемок, я чувствую себя учеником начальной школы им. Хасана Кикича в Горице[17]. Тогда я забегал домой, бросал сумку и мчался на Марииндворский луг играть в футбол.

Накануне вечером Мики Манойлович трясся в лихорадке. Через день он пошел к врачу. Лечит простату после сильного воспаления, перенесенного в начале съемок. Вернувшись с осмотра, рассказал, что некий доктор Едличка сообщил ему, что струя у него лучше, чем у Иди Амина Дада. Это тот самый африканский президент, каннибал, хранивший замороженных детей в холодильнике, он тоже лечился у этого врача. Вся моя радость испарилась.

Мы снимали, и я не доволен. Съемочный день прошел, словно его и не было.

Я смотрел по телевизору подписание договора между хорватами и бошняками-мусульманами. Они создали общее государство – Мусульманско-хорватскую федерацию[18]. Присутствовал и президент Билл Клинтон. Он поприветствовал подписантов, процитировав хорватского писателя Юкича, писавшего о любви, которая так необходима мусульманам и хорватам (поскольку во втором акте этой войны они образцово резали друг друга)! Под Витезом и в других частях центральной Боснии. Клинтон не цитировал Андрича, и я считаю это большой ошибкой. Потому что невозможно всерьез говорить о Боснии без Андрича. А я не сомневаюсь, что господин Клинтон не хочет об этом говорить серьезно. Честно говоря, я считаю, нельзя сравнивать Андрича и Юкича. Андрич – югославский и сербский Томас Манн, а Юкич – местный приходской священник, писатель небольшого таланта. Я уверен, что президент не знает того эпизода из «Травницкой хроники»[19], в котором католический монах-францисканец объясняет растерянному австрийскому консулу, почему именно они, католики, разрушали дороги – чтобы турки не вернулись. Пишу это, потому что не сомневаюсь: Клинтон хочет сгладить ситуацию в Боснии из-за предстоящих выборов в США.

Случилась еще одна весьма удивительная вещь. Думаю, это первый случай в истории, когда конституция страны пишется на чужой территории. А именно, конституция Мусульманско-хорватской федерации от безысходности была создана на территории США. Может, вообще все конституции в будущем будут писаться именно там. Или, как вариант, просто редактироваться. Сделанное от безысходности не внушает доверия.

Кино – это большая рулетка

24 марта 1994 года

Лежу в номере и наблюдаю, как огни Праги исчезают в сернистом газе. Сейчас света больше, чем во времена моего студенчества. Но что удивительно, видимость уменьшилась. У меня бессонница. Сегодня я ничего не сделал. Вместо того чтобы играть, актеры произносят текст. Единственное утешение – материал, отснятый на днях и просмотренный сегодня на ночь… Материал отличный, будет вели-и-икий фильм! На самом деле это сладкая иллюзия, утешение для всех, кто занимается кино. Поскольку снимать кино – это большая рулетка. Никто до конца не знает, каким фильм получится. Лучше всего было, когда давным-давно материал смотрели без наложенного звука. Картина волшебна, если смотреть без звука. Со звуком все становится всего лишь воспроизведенной реальностью…

Мне тошно от плохой погоды. В Праге уже полгода нет солнца. Времена скверные. Когда Жика Павлович снимал «Пробуждение крыс»[20], «Когда я буду мертвым и белым»[21], времена были лучше. Те фильмы были созданы, вдохновленные утопией. Я снимаю фильмы вопреки времени, зрителю, одурманенному телевидением, порнографией.

Встретил одного сараевского знакомого. Он вырвался из Сараева и говорит, что ему все опротивело. Жене сказал, что не хочет туда возвращаться даже мертвым. Я спрашиваю, что для него было тяжелее всего. Говорит, что тяжелее всего было то, что он не мог определиться, кто хуже: те, кто на него нападает, или те, кто его защищает. Человек по национальности бошняк-мусульманин.

Уйдя однажды, не оглядывайся, сынок…[22]

25 марта 1994 года

Встретившись за кофе с Неле Карайличем, невозможно не улыбаться. Поскольку солнца в Праге мы не видели полгода, то пришли к выводу, что переезд из Сараева для многочисленных беженцев означал переезд из одного контейнерного поселка в другой. Это что касается климата. А по поводу личных переживаний стоит вспомнить вопрос из фильма «Помнишь ли ты Долли Белл?»[23]:

– В этом городе солнце когда-нибудь засияет как следует?

– Нет, Дино, нет.

Пока лысый Неле (мы его побрили, чтобы он еще больше походил на цыгана) цитировал отца Маху, я вертел в руках чашку с кофе, пытаясь поймать в нее облачко. Нет облака, хоть убейся. Из студии прозвучала сирена, возвестившая о начале съемок. Этот звук напомнил мне лагерную сирену.

Появился Чиро Мандич и, вместо того чтобы как помощник режиссера загнать нас в студию, заявил:

– В Прагу приехал Здравко Гребо.

Этот Гребо был одним из кумиров моей юности.

Умный, но хулиганистый, любил читать, но и пить – настоящий местный идол. Он занимался политикой, и ему это прощалось. Был руководителем аппарата председателя ЦК СК Боснии и Герцеговины Бранко Микулича. Немного старше нас, ровно настолько, чтобы из-за этого мы ему еще больше верили. Я почувствовал беспокойство из-за этой встречи. Не потому, что он мне не нравится, а потому, что, как я считаю, люди, прошедшие через пекло войны, совсем другие люди. Особенно те, кто не держал оружие в руках, а посещал бойцов и поднимал их моральный дух.

Гребо зашел в студийный кафетерий в конце съемок. Одетый в камуфляжную форму а-ля 1968 год, зеленую куртку-вьетнамку, худой и прямой, пытавшийся выглядеть как совесть всех бошняков-мусульман, погибших в этой войне.

Он мрачно смотрел на меня и мою руку, протянутую к нему, ждавшую его руки и ответного пожатия. Он смотрел мне прямо в глаза, усиливая чувство унижения. Дать ему, что ли, в морду? Нельзя, мы здесь в гостях.

Однако в тот вечер мы все же поговорили. Но некрасиво и шумно. Мне следовало уйти. Вечно я повторяю ошибки. Уезжал из