Оно мне надо - Эмир Кустурица

Герцеговины. Я счел это всего лишь сиюминутным приспособлением к ситуации, подобно тому как он в свое время был руководителем аппарата Бранко Микулича, заявляя при этом, что не интересуется политикой. Я бы его полностью понял, если бы он выразил искренние чувства, как понял бы любого хулигана, которому противны и те и другие, так что он активизируется лишь в той мере, чтобы никто его не обвинил в том, что он «ничего не сделал для своего города»!

Я не мог не спросить его, как Неджад Ибришимович посмел под шумок вселиться в мою квартиру и может ли он представить, как в случае бомбардировки Белграда Матия Бечкович вселяется в квартиру Горана Марковича, на что он мне сказал:

– Из-за четников многие остались без крова, многих выгнали из родных домов и зарезали, а Матия Бечкович – четник!

– Да пошел ты! – все, что я смог ответить.

Тогда Здравко заявил, что продержится до конца войны в Сараеве, а потом соберется и исчезнет в неизвестном направлении. Не знаю, сделает ли он это. Если так, то это будет, как в детстве, «брать на слабо» – кто сможет дольше непрерывно продержаться под водой не дыша. Собственно, мне вообще безразлично, что Здравко был представителем армии БиГ, потом представителем Сороса[32] и, наконец, нашел себя в радиобизнесе. Меня задевало, что он не мог принять истину о существовании людей, которые просто не хотят жить в Сараеве и считать его своим городом. Даже ценой того, что станут черными дьяволами, шайтанами, нечестивыми или презренными предателями, как, например, в моем случае. Думаю, чтобы понять эту мысль, надо было быть немного менее провинциалом, чем был Гребо.

Тем вечером в кафетерии студии «Баррандов» меня удивил Чиро Мандич, в то время мой помощник режиссера, сам, кстати, режиссер. Говорить он умел так же хорошо, как играть в шахматы. А играл он великолепно. У него были мотивы, создалось впечатление, будто он остался в долгу перед Здравко за несколько вечеров, проведенных в республиканской Скупщине, где в начале войны на протяжении нескольких дней собирались все недовольные националистическими партиями, с намерением отстранить их от власти и таким образом изменить историю.

Чиро считал, что Гребо был единственным, кто тогда в Скупщине должен был взять власть и возглавить граждан, отобрать их у Караджича, Изетбеговича и Клюича. Гребо спокойно слушал Чиро и лишь время от времени оправдывался, что не намерен заниматься политикой. Это я еще могу понять, потому что он уже занимался политикой у Микулича, но после слов, что тогда ничего нельзя было сделать силой, я поинтересовался, не пришел ли Гавел к власти с улицы. Ответ был утвердительным. Но, по его мнению, это было другое. Я сказал ему, что он уже сидел в Скупщине, поэтому ему не требовалось приходить с улицы, но надо было что-то сделать, а не смотреть, как начинается война, и произносить речи во славу демократии.

Короче, он отказался отвезти тысячу долларов помощи моему другу Раде Ефтичу, его зятю, одному из моих лучших товарищей, которого за время войны власти гражданской БиГ двенадцать раз таскали в тюрьму на допросы. Где ему выбили зубы. Просто потому, что он серб. Этого мне Гребо не сказал.

Здравко Гребо отправился в Сараево после встречи с обосновавшимися в Праге бывшей женой и детьми. Он поехал на родину, чтобы бросить вызов, как он говорит, четникам, «чтобы подтвердить свою приверженность гражданской БиГ», а мне не оставалось ничего другого, кроме решения бороться за фильм «Жила-была одна страна»[33].

Само собой, после разговора с Гребо я всю ночь не мог уснуть. Думал об Иване Старчевиче, журналисте из Загреба, который совсем недавно ночевал в моей сараевской квартире. Мне в руки попалась газета с сообщением, что он готовит крупную публикацию. Собирается издавать собрание сочинений Анте Павелича. Говорит, что в восторге от литературного таланта поглавника. Значит ли это, что через двадцать лет злодеи, резавшие бошняков, будут издавать собрания сочинений в Белграде? Не верю. Не думаю, что демократия в Белграде когда-нибудь зайдет так далеко. И не верю, что мясники вроде аккордеониста Цацо из Сараева станут писать книги. Однако Ватикан – это институт, чье слово, по крайней мере до Дрины, является последним.

Телевидение сильнее кино

27 марта 1994 года

Я посмотрел «Список Шиндлера», фильм мне нравится больше, чем режиссер. После ряда кинофильмов, подчеркнуто отдававших предпочтение зрелищности в ущерб экзистенциальной основе, чем изобиловало независимое кино семидесятых, вышел «Список Шиндлера», основанный на мифологической истории страданий еврейского народа, – наконец-то серьезная работа этого молодого человека, чье появление совпадает с американским кино семидесятых как явлением, с волной достойных фильмов, снятых на Восточном побережье. После него и Лукаса в мире кино все изменилось.

И само собой, к худшему. Внимание режиссеров и продюсеров переключилось с экзистенциального на сферу зрелищного. Но не в манере Феллини, где зрелищность исходила из карнавальных корней средиземноморского искусства. Окончание войны во Вьетнаме объединило всех важных сенаторов, владельцев медиагрупп. Вывод был таков, что газеты были слишком «нацелены» на сторону врага и необходимо ввести самоцензуру. После прихода к власти Рейгана и Тэтчер американское и, соответственно, мировое кино превратилось в контролируемый товар. Введена самоцензура, или то, что называется политкорректностью.

Что же случилось с мировым кинематографом? Ничего особенного. Сегодня был выходной, и я посмотрел «Пианино»[34] во второй раз. Впервые я увидел его в Каннах, где был членом жюри, присудившего фильму «Золотую пальмовую ветвь». Я обнаружил, что никто не идеален. Заплатив за билет, чтобы посмотреть кино, посмотрел телевизор. Вернувшись в отель, по телевизору посмотрел настоящий кинофильм. Давали «Виридиану» Бунюэля. Вот что случилось с мировым кинематографом. Телевидение, изменившее эстетику кино, сегодня показывает больше произведений, которые мы с уверенностью можем называть кинофильмами, чем кинотеатры!

Отмотать кино назад

Пытаясь идти вверх

Я словно сползаю вниз

Поднимаясь

Я словно падаю

Лечу, как мысль

Туда-сюда

Вверх-вниз

Я делаю все

Чтобы все вернуть

В начало фильма

Вот если бы можно было

Встретить ее снова

И сказать ей: Кто ты,

Больше я не та, что прежде

А для меня ты – Чудо

Со мной то же самое, говорю

Жизни не бывает без природного баланса

Мужчины все одинаковы, говорит она

Это не так, она не знает моей боли

Когда от взглядов ей некуда было