Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

каждый из которых имеет собственные синонимы или близкозначные определения, ср.: коса ‘заплетенные волосы’; коса ‘длинная отмель, узкая полоса’; коса ‘нож; серп…’ С этой точки зрения каждое отдельное употребление слова дает уже совсем другое, новое слово, поскольку в изменившемся контексте оно может выступить в ином значении; ср. признание этого факта в трудах А.А. Потебни, Л.В. Щербы, В.Μ. Маркова, а также философские размышления на этот счет А.Ф. Лосева; ср.:

«малейшее изменение в значении слова делает его другим словом»

[Потебня 1958, с. 15].

Добавим: но оставляет его тем же самым знаком.

Все это усложняет семантическую структуру словесного знака. Индекс-буква фиксирует символ-звук и предстает как иконический знак слова. Формальная усложненность знака, развивающаяся с течением времени, все больше отчуждает от слова как знака его значения, или, говоря иначе, перегружает слово значениями разного уровня и качества. Более того, лингвист и философ по-разному смотрят на слово, полагая, что значение слова есть выраженное им понятие, т.е. в предельном отношении нечто идеальное: представление, образ и т.п. (лингвист), или что значение имени есть предмет обозначения (философ). Это расхождение в отношении к знаку хорошо известно и неоднократно обсуждалось (см. сводку мнений в книге: [Чертов 1993], здесь же поставлен вопрос о необходимости синтеза представлений о знаке как носителе информации). Кажется верным, что словесный знак одинаково важен и как указание на объект, и как символ, способствующий накоплению нового знания; и символическая, и дейктическая его функции равноценны, профессиональный интерес лингвиста или логика не должен лишать возможности синтетического представления о слове-знаке.

Предварительно определяя значение как содержание сознания, материализованное в знаке, можно сказать, что знак с его значением и есть – слово.

11

Слово оказывается универсальной формой естественного языка, содержащей в себе множественную иерархию функций. Одновременно любое слово может быть использовано в различных сферах действия, если имеется возможность переключения его каждый раз в новую сферу. Аналитически, пока без иллюстраций, иерархию функциональных страт у слова можно показать на экспликации соответствующих греческих терминов, имеющих хождение в различных научных традициях и определяющих разные объекты.

· Философский уровень осмысления слова есть logos,

· идеологический уровень есть idea,

· грамматический уровень семантики есть kategoria,

· лексикологический уровень представления есть pragma,

· лексикографический уровень его же есть lexis,

· прагматически обыденное употребление слова есть praxis.

Каждая последующая страта – снизу вверх – есть род по отношению к виду, и понять «основные» уровни можно только определением через «главные». Ниже приводим несколько известных определений, показывающих, что praxis описывается через lexis (Ю.Д. Апресян), lexis – через pragma (Н.З. Котелова), pragma – через kategoria и idea (В.Н. Волошинов). Какие бы упреки ни выдвигали той или иной интерпретации «слова», замечания не будут приняты конфликтующими сторонами: их частные действия определяются иерархией содержательных семантических сфер и логикой научного описания. Сегодня уже понятен идеологический уровень словесного знака, который определяет видовые по отношению к нему уровни; однако без определения «философского рода» мы не сможем истолковать и так называемую идеографическую лексику.

Сложность задачи в том, что над уровнем logos’а нет рода; следовательно, и решение должно быть в принципе иным, выходящим за пределы логических операций с понятием. По-видимому, это возможно. Совершенно справедливо говорит психолог (А.Р. Лурия), что «потенциальная сеть многомерных связей» есть свойство языка (не речи!). Если учитывать подобную сферную иерархию слова-знака, станет ясно, что в ее границах мысль совершается, а не воплощается – поскольку мыслить и значит переходить с одного уровня смысла на другой, более высокий (вид – род). Необходимо найти способ описания того, как именно мысль воплощается, поскольку

«абсолютное не дано в понятиях»

(Б.П. Вышеславцев);

вообще –

«понятие есть слово, рассматриваемое в его логической функции»

(Г.Г. Шпет),

только и всего. Понятие не исчерпывает смысла знака, потому что и знак сам по себе не имеет смысла.

В разное время различными исследователями значение понималось либо равным объекту, либо совпадающим с представлением / понятием об объекте; а также как отношение между знаком и предметом, знаком и представлением, знаком и понятием, знаком и деятельностью («значение слова есть его функция»: Л. Витгенштейн; на этой точке зрения основана, очень влиятельная, современная зарубежная философия языка, см.: [Келлер 1989, с. 85 – 92] и полное отвержение «платонистской теории значения»), как отношение между разными знаками, как инвариант информации, как отображение действительности и т.п. В подобных определениях обозначена одна общая для них черта: они пытаются установить однозначно единственный признак «значения», не учитывая всей сложности самого понятия «значение».

Попытка свести значение к одной какой-то его ипостаси омертвляет смысл «значения» – поскольку вообще понятие, ухватывая (на взгляд исследователя) самый существенный признак, отчуждает его от явления. Значение как

1) совокупность содержательных признаков,

2) как отношение к предмету, понятию или к другому значению,

3) как функция в языковом употреблении

– совместно есть диалектическое единство всех означенных признаков слова.

Содержательная система семантических признаков каждого данного значения устанавливается отношением к предметному миру в результате человеческой деятельности, равно как и функции знака определяются адекватным отношением признаков к реальному миру. Это все то же соотношение системы – нормы – «стиля» (как функции), которое и создает динамическую структуру словесного знака.

12

Для отечественной традиции оказывается важным разграничение значения – у знака, и лексического значения – у слова. Здесь также возможна логическая ошибка подмены понятий: происходит удвоение сущностей путем подмены родового (знака) видовым (слово). Сравним несколько наудачу выбранных определений, которые типичны для философа, лексиколога и лексикографа.

«Значение является выражением отношения знака к единичной действительности, им замещаемой, представляемой, изображаемой. Значение есть функция знака, поэтому и невозможно представить себе значение (являющееся чистым отношением, функцией) существующим вне знака как какую-то особую, самостоятельную вещь. Это так же нелепо, как считать значением слова „лошадь“ вот эту данную живую лошадь. Знак есть единичная материальная вещь, но значение не есть вещь и не может быть обособлено от знака как самостоятельная и помимо знака существующая реальность: переживание существует только через знак»

[Волошинов 1929, с. 36].

Общий смысл такого определения разделяли многие сотрудники петроградского Института живого слова в начале 1920-х годов, и филологи, и философы. Вполне вероятно, это формулировка их общего мнения о знаке и слове, как оно сложилось в петербургской ученой среде. Значение есть «отношение к…», т.е. функция материального знака (явление), позволяющая каждый раз по-новому воссоздавать скрытые за этим знаком сущности либо путем отсылки («замещаемой»), либо построением образа («изображаемой») на основе конкретного «переживания» («представляемой»). Материальное и идеальное, знак и значение, неотделимы друг от