Великая долина. О путешествии в ад, во Францию и обратно в детство - Морган Мейс

избегать этого простого факта – а почему бы им его не избегать? Кому захочется начинать с ран и увечий? Кто из нас по доброй воле будет связываться со вспыльчивыми? А? Кто-нибудь? В общем, комментаторы пытаются эти полотна усмирить – усмирить их и укротить. Мучительные холсты – а ну-ка марш в постель! Уймитесь. Мы вас сами уймем. Умиротворим. Неровности сгладим, а синяки – замажем.

Синяк. Вот оно, слово. Вот слово, которое – простите за каламбур – должно при взгляде на холсты Джоан Митчелл проступить на поверхности. Все они – синяки. Каждое полотно – в своем роде синяк. А почему бы им и не быть синяками? Человек, который машет кулаками, пинается, а иногда еще и кусается, человек, позволяющий взбурлить агрессии и отметающий прочь страх, колебания и всякие общественные условности, которые, как правило, удерживают нас от нападения, – тот, кто наносит и обрушивает удары, кто преодолевает границу между опаской перед насилием и его претворением в жизнь, кто раздает тумаки и стремится к ним, – такой вот человек еще и оставляет синяки. Просто взгляните на любое полотно Джоан Митчелл. Выбирайте хоть наугад. И держите в уме это слово – «синяк». Я прав, разве нет? Сами же видите. Каждая картина – синяк. Не только он, разумеется. Но давайте, если позволите, остановимся сначала на синяках. Пусть эти картины побудут синяками – а они и есть синяки, каждая.

Джоан Митчелл – художница, воюющая с миром. Но и это еще не все. Она воюет с чем-то бóльшим, нежели мир. С чем же она воюет? Она сама – знает ли? Знает ли, с чем сражается? Что это за борьба, о которой свидительствуют ее иссиняченные картины? Можно ли это знать?

Есть один фильм. Сведений о Джоан Митчелл в этом фильме чрезвычайно мало – по крайней мере, на первый взгляд. Фильм крайне загадочный. Нам показывают, как Джоан Митчелл мельком чего-то говорит об искусстве. Но Джоан Митчелл терпеть не могла говорить об искусстве и объяснять свои картины терпеть не могла тоже. Вот в этом «терпеть не могу» режиме Джоан Митчелл нам и показывают. Нам показывают, как Джоан Митчелл пытается уйти от потока всяких разных вопросов, как Джоан Митчелл пытается занять ту или иную позу, как Джоан Митчелл по мере сил прячется – даже если сидит или стоит прямо перед объективом камеры, который вроде как обязан ее предъявлять. От фильма ждут, что он раскроет что-то про Джоан Митчелл – но поскольку Джоан Митчелл попросту это претит, вместо этого фильм становится, пожалуй, одним из самых затуманивающих свидетельств о художнике, какие только можно найти. Фильм называется «Джоан Митчелл: портрет абстракционистки», сняла его дама по имени Марион Каджори, но в действительности это даже не портрет. Портрета – изображения – здесь очень мало или нет вовсе. Это нечто портрету обратное – или, лучше сказать, это портрет-негатив. Он утверждает что-то о Джоан Митчелл, показывая все то, чего про Джоан Митчелл утверждать нельзя. Он показывает, что Джоан Митчелл абсолютно неспособна ни подать себя, ни раскрыть, чем она как абстракционистка вообще занимается.

И это вновь наводит меня на мысли о Гертруде Стайн и Алисе Б. Токлас, поскольку одна из забавнейших и наименее откровенных автобиографий из всех когда-либо написанных – это «Автобиография Алисы Б. Токлас». Эти два произведения искусства, биографии, чем бы они ни были, эти два образчика рефлексии одного человека насчет другого, то есть «Джоан Митчелл: портрет абстракционистки» и «Автобиография Алисы Б. Токлас», – они ведь и правда очень похожи в том плане, что скрывают гораздо больше, нежели раскрывают. Или же откровение – если откровение здесь вообще есть, – предъявлено как сокрытие. Именно посредством того, чего мы не узнаём, мы мало-помалу узнаём то самое, что должны узнать, а на поверхности этого все равно нет, да и быть не может. Чего бы мы там ни узнали про Алису Б. Токлас (но об Алисе ли Б. Токлас мы узнаём из этой автобиографии, написанной не собственным ее «авто-», не героем автобиографии, а вообще-то Гертрудой Стайн, которая очевидно не является субъектом автобиографии вовсе, но при этом – как знают все, кто читал хоть сколько-нибудь внимательно, – в действительности есть не такой-уж-и-тайный подлинный субъект этой автобиографии, суть ведь в том, что, возможно, одной из величайших хитростей, которые когда-либо проворачивала Гертруда Стайн, – а хитростей она провернула немало, – стало то, что она, сочиняя чью-то еще автобиографию, написала при этом собственную?), чего бы мы там ни выяснили про Алису Б. Токлас и про Джоан Митчелл в этих творениях, которые якобы должны нам что-то о них раскрыть как о людях определенного склада, это раскрытие на самом деле во многом оборачивается сокрытием, оно идет в обход любых прямых сообщений, и поэтому лишь побуждает нас – во всяком случае, тех из нас, кто считывает намеки, кто хочет распутать загадку, – побуждает нас пытаться увидеть нечто, на что нельзя взглянуть напрямую, с чем, так сказать, не столкнешься лоб в лоб, что показывается лишь обиняками, непрямо и по касательной, и это для таких деятелей искусства, какими в данном случае были Алиса Б. Токлас (Гертруда Стайн) и Джоан Митчелл, – ключевой момент, но почему – этого мы пока хорошенько не понимаем.

Гертруда Стайн, надо полагать, была глубоко привязана к Алисе Б. Токлас, и эта духовная близость удерживала их вместе бóльшую часть их жизней. Я говорю «бóльшую часть их жизней», но в действительности Гертруда Стайн скончалась в 1946 году, скончалась от ужаснейшего случая рака желудка, хотя предполагаю, что классным или приятным рак желудка не бывает в принципе – никто ведь его, насколько я знаю, не ждет со сладостным предвкушением, – и после этого довольно-таки паршивого эпизода с раком желудка Гертруда Стайн взяла да и померла под скальпелем у хирурга, который хотел излечить ее рак желудка, но достиг, по сути, прямо обратного – умертвил ее на месте. Но Алиса Б. Токлас после этого жила да жила себе и скончалась лишь в 1967 году – уже давно, как принято сообщать, пребывая на тот момент в более или менее отчаянной нищете, поскольку, как и бывает в таких делах, всякие там родственники Гертруды Стайн подтасовали положения ее последней воли и завещания, у них ведь были собственные представления насчет того, кому должны отойти все деньги – разумеется, им самим, – и не позволили Алисе Б. Токлас продать ни одной из тех весьма недешевых картин постимпрессионистов, которые Стайн с Токлас