Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Размышляя так, репортер взошел по отлогому склону на вершину южного холма и огляделся.

Да, этот городок со времени его основания, с тринадцатого века, ни разу не посещал апостол красоты. Некому было убедить тврдицких обывателей, что всякое облагораживание начинается с внешнего облика. Впрочем, погодите! Ведь в послевоенном 1919 году здесь развил кипучую деятельность один школьный учитель, горячий поборник эстетического воспитания. Звали его Александр Ксасек. У него была буйная грива волос и привычка то и дело ею встряхивать. Он украсил казарменного вида школьный вестибюль репродукциями картин великих художников. Он устраивал музыкальные вечера; в зале гостиницы «Конёк» прочел лекцию о принципах современного урбанизма, на которую пригласил представителей общественности. Явилась, однако, лишь горстка испорченной молодежи. Почтенные люди быстро смекнули, что за птица этот восторженный почитатель стеклянных, поворачивающихся вслед за солнцем домов, трансокеанских лайнеров, зданий, похожих на бакалейные ящики, подземных дорог, лифтов и взлетных площадок на крышах небоскребов, приверженец ритмики и совместного купания лиц обоего пола. Он совращал молодежь, подталкивая ее к сопротивлению городским властям, не говоря уже о том, что якшался с «уличниками» — так в Тврдицах доныне называют юнцов, которые по воскресеньям, выстроившись вдоль тротуара, позволяют себе неуместные, а порой и дерзкие реплики в адрес идущих с торжественного богослужения дам и барышень. Однажды, когда из церкви вышел первый заместитель городского головы со своей супругой и пригожей дочкой, которую несколько раз видели в обществе учителя Ксасека, кто-то из «уличников» крикнул: «Рут, дружок, — один разок!» Пан заместитель обернулся и резко заклеймил молодых людей, воскликнув: «Это пропаганда!»

Вскоре пан Ксасек был переведен в Кунчи, бедную горную деревушку — пускай себе там будоражит публику, осуществляет свои радикальные новшества, занимается непозволительной критикой общественных устоев, самонадеянно вступает в борьбу с авторитетами и хулит город в тврдицкой рубрике газеты «Вести из нашего края».

С холма, где минуточку постоял наш репортер, открывался вид на голую тврдицкую низменность. На севере дымилась труба кирпичного завода. У черты горизонта блестели крыши уездного города Бржешнице.

«До свидания, Тврдице! До встречи! Когда порвется последняя ниточка, связующая меня с миром, я приеду и совершу самоубийство в одном из вечно неприбранных номеров твоей гостиницы «Конёк», в номере с облупившимся умывальником и с матрасом, на котором остались пятна от всех имеющихся в человеке жидкостей.

Прощай, уездный город Бржешнице с твоей гимназией и карающими десницами педагогов, с твоим уездным судом и судьями, которые ходатайствуют перед депутатами о переводе в другие места, поскольку в этом городе, незащищенном от северных ветров, их супруги постоянно простужаются и болеют плевритами».

Произнеся этот внутренний монолог, репортер направился от центра городка на его периферию.

Правильное решение! Ведь все надежды на лучшую жизнь искони рождаются именно на окраинах, в убогих, населенных дикарями лачугах, облепивших со всех сторон богатые дворянские владения, там, где за валами крепостных стен ютится беднота.

Предместье Тврдиц располагалось с южной стороны. Но что мы видим? Ровные рядки аккуратных рабочих домиков. Где-то лает собака. Ветер покачивает головы подсолнухов. Жена моет из лохани окна. Муж сидит на пороге и наигрывает что-то на гармонике. Вот она — жизнь без предрассудков, на свежевозделанной почве, опирающаяся на кредит! Вот она — радость, которую дают нововведения, собственное жилье размером со скворечник, двор величиной с ладонь и воздух, который в предместье всегда чище!

Здесь, в Тврдицах, грязный, алчный город был отделен этим новым, гуманным свежим валом от полей созревших хлебов и яркой зелени лугов, по которым петлял вытекающий из графского леса Залажанский ручей.

Покатившиеся к югу веселые, беленькие кубики новых домов остановились только возле самых Ольшин, у яркого, будто собачьей кровью выкрашенного дома смотрителя газонов пана Крамолы.

От этого места уже начиналась графская, либодржицкая земля, где за годы войны ничего не изменилось, где от века не тронуто ни одной межи, не говоря уж о том, что тут не выкорчевано ни одного куста шиповника или дрока, на которых любят гнездиться птицы, и, разумеется, не вырублена ради денежной выгоды километровая тополиная аллея, что с дальнего либодржицкого холма протягивает путнику свою добрую отцовскую руку.

Очистительная купель широких раскинувшихся перед нашим путешественником зеленых просторов разом смыла вкус гостиничного лимонада и парикмахерский запах одеколона.

С лугов свозили сено.

— Бог в помощь!

— Спасибо! — отвечали женщины в красных крестьянских платках.

Этот край явственно переменился за послевоенные годы. Люди казались уверенными в себе. Они говорили громко, без опаски, не оглядываясь по сторонам, не задумывались надолго, не скребли, как бывало, в затылках. В их глазах не было страха. Взгляд прямой. Они охотно смеялись.

Репортер перепрыгнул к ним через канаву.

На меже сидел старый дед; рядом, на большой шерстяной шали, плакал ребенок. Дитя не хотело брать в рот соску, надетую на бутылку с молоком.

— Хозяин! — кричала женщина с другого конца луга. — Лошадь, слышь, надо скорей домой посылать! Ружичек тоже хочет возить, — гроза, слышь, идет!

— Да ладно тебе! — отозвался сидевший на возу мужик. — Эй, Андула, что, разве надо возвращать лошадь?

— Дак он говорит, хозяин, что дал вам лошадь, слышь, только на полдня! — крикнула ему в ответ женщина.

— Разве на полдня? На цельный день, — ответила ей за мужа черноглазая молодайка, кинувшись к своему плачущему ребенку.

— Мама — слышь, папа — слышь, Ружичек — слышь! Вот мы их! — приговаривал, фехтуя тростью перед младенцем, репортер, продолжая одновременно беседовать со стариком.

— Здесь, господин хороший, перед войной водилось пропасть сколько русалок. Ну, срамотища, — рассказывал старик, послав длинный плевок в просвет меж своих тощих, расставленных колен. — Такие были бесстыжие…

— И защекотать могли?

— Беспременно. В траву мужика повалит и защекотит… А чего это, прошу прощения, котомка у вас на спине?

— Да вот в Либодржице иду… За разными байками.

— Про русалок?

— И про русалок тоже!

— Ну, так в добрый путь!

Прыг через канаву! И снова — тук-тук тросточка по мощенному камнем шоссе. Ать, два! Ать, два!

Что за птичка-невеличка

На дубу поет?

И не скажет нам, какую

Весточку песет…

— Хвала господу!

— Во веки веков… Что это у вас, дети, в кувшинах?

— Ягоды, барин, с заказника. В Тврдице несем.

Детские лица — может, мне снится?

Привычка пить коржалку[5] в тврдицкой округе исчезла; с нищенством покончено — стараниями графского лесничего Ченека Энгельберта, который в военном 1916 году построил в Бржешнице на средства Бонпландов богадельню и детский приют. Если мы прибавим к этому заключение пражского психотехнического института о