Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

том, что население бржешницкого уезда проявляет редкие способности к разного рода ручному труду, к изготовлению игрушек, деревянных башмаков, починке любой домашней утвари, что у здешних жителей хорошие задатки к счету и к музыке, высокие показатели по части набожности и любви к родине, — то мы должны признать, что уровень жизни тут более чем удовлетворительный, и выразить благодарность властям.

Ать, два! Ать, два! Шлепали туристские ботинки по шоссе, пролегающему среди благодатных господских полей.

— Из леса, бабушка?

— Из леса, из леса, хворосту набрала… Дай боже теплый денек!

Репортер вышел на такое место, откуда хорошо была видна некогда знаменитая своими русалками деревенька Жебровице с куполом церкви и голубой крышей небольшого замка барона Верёце, который, впрочем, после 1918 года скрылся в неизвестном направлении. В прошлом году в Либодржице к своей замужней дочери переехал бывший директор школы, пан Франтишек Жалоудек, привезя с собой несколько ящиков с черепками древних урн. Зайдя в эту самую деревню Жебровице и увидев пустырь на месте парка, а на месте археологических раскопок свекольные грядки, он всплеснул руками и с угрозой поглядел в сторону Альбрехтиц, резиденции всесильного богача. Причиной тому были не только засыпанные раскопки античного поселения. Он, директор Жалоудек, хранил в памяти неоплаченный счет к надменному властителю, который в Лициборжицах — это в часе ходьбы от Альбрехтиц и в тринадцати километрах от Либодржиц — дал подзатыльника мальчишке, что приветствовал его словами «добрый день», как велел директор согласно постановлению школьного совета, а не «целую руки, ваша милость», как того хотел помещик. Директор Жалоудек был человек прямой, небоязливый даже в тех случаях, когда не имел поддержки коллег. Увидев еще, что маленький замок превращен в винокуренный завод, он нашел во дворе приставную лестницу и влез по ней на стену бывшего рыцарского зала, чтобы поближе рассмотреть фреску с изображением Александра Македонского. Самый великий властелин, какого знал свет, зачатый своей матерью Олимпиадой от яркого оплодотворяющего луча при оглушительном ударе грома, о чем знает всякий четвероклассник, был изображен на потолке в окружении патрициев и богов. Увы! Фреска осыпалась: повелитель был слеп на оба глаза, у него отвалилось левое обнаженное колено. Виною тому были алчные, всепожирающие испарения. Варщик, родом откуда-то с Моравы, из-под Литовли, завопил: «Куда лезешь, дурья башка!», чтобы окриком спугнуть разглядывающего фрески старика, ибо вообще-то вход сюда посторонним был воспрещен. Слез тут пан директор Жалоудек и направился прямо в Либодржице, к своему другу, главному лесничему Ченеку Энгельберту.

Вспоминая эти происшествия, репортер оглянулся назад, направо и налево, и, не заметив ни одной живой души, кроме стайки грачей и хромого пса, подошел к одному из могучих тополей и сделал то, что ему было нужно. Самое время.

Либодржице, конечная цель его пути, слава богу, были совсем рядом.

Для верности он посмотрел на карту. Контуры селения с его замком, парком, заказником и свободными лесами напоминали африканский континент; все это, вкупе с умильно глядящими синими очами озер, составляло обширный целостный лесной массив Бржешницкого уезда. Право же, приятно для взора раскинулись либодржицкие леса — роскошная зеленая шелковая манишка Чехии, мягкая на ощупь, что заметно уже издали, от Тврдиц, а вблизи приоткрывающая сахарной белизны замок, серую кровлю церкви и красные крыши домиков на заднем плане первого пологого лесистого холма.

Поскольку Либодржицкая крепость упоминается уже в четырнадцатом веке, легко понять, что понадобились столетия, дабы теперь наш взгляд с отрадой отдыхал на красивом ландшафте.

Здешние земледельцы, ремесленники и торговцы почти как жители курортов заботились о внешнем виде своих жилищ — по обычаю, унаследованному от отцов, дедов и прадедов. Их жены вряд ли отдавали себе отчет, с какой целью надо холить пышные цветы на подоконниках и дикий виноград, обвивающий до самых крыш многие, будто сказочные, домики.

И все же удивительно, что площадь здесь была совсем на манер городской, с фонтаном и фигурой Нептуна, подаренной деревне владельцем замка, а улицы такие широкие, что вполне могли сойти за маленькие бульвары. Ведь именно просторные и опрятные улицы — знак аристократичности, а теснота и грязь — клеймо мещанства.

Ну вот, теперь, когда мы обошли кругом тихую церковь, в которой словно бы ни разу не звучала воскресная месса, когда осмотрели белый-пребелый, со сверкающими оконными стеклами дом священника, в котором словно бы никто и не жил, оставили слева увитый плющом массивный, с двумя крыльями замок, построенный в неоготическом, тюдоровском стиле, мы оказались в графском парке среди исполненных спокойного достоинства вековых деревьев.

Глава третья

ДНЕВНИК МАТЕРИ

Трудновато, что и говорить, было прочитать надпись, выведенную готическим шрифтом на старой, проржавевшей металлической пластинке, изготовленной на графском литейном заводике: «Domänenverwaltung»[6].

Табличка была прикреплена к стене слева от входа в просторное помещение с мансардами, бывшее некогда конюшней, а ныне занятое под контору графского лесничества.

Всякий, кто поднимался по ступеням, ведущим к дубовой, источенной червями входной двери, не мог не заметить каменного копья и графского герба, где на красном поле виднелись полуосыпавшиеся, из песчаника, посеребренные лошадиные головы, а на другом, ярко-синем — головы драконов с высунутыми языками, какие-то отрубленные руки, пучки страусовых перьев и что-то там еще. Репортер, кстати, ничего вразумительного и не мог бы рассказать об этой старой лепнине, о мусоре, прошлогодних листьях и наслоениях птичьего помета.

Но прежде чем войти в контору лесничества, принадлежащего его светлости имперскому графу Арманду Хильгерсдорф-Бонпланду, который запретил после 1918 года употреблять слово «графский» на указателях проселочных дорог, ведущих к семи его чешским усадьбам и пяти лесным угодьям, а также на разного рода документах, — итак, прежде остановимся и вытрем пот со лба. Что за адское пекло сегодня — в этот июльский денек 1923 года!

Однако, дабы не войти внутрь в таком разомлевшем виде, давайте пройдемся, сняв шапку, по тенистой парковой дорожке.

Глядя на ровный, низко подстриженный английский газон, посреди которого красуется иноземное дерево платан с коричневыми бархатными листьями, осматривая чистопородных кобыл, пасущихся за оградою, не будем себя уверять, что земля, на которой мы стоим, сама по себе делает любого человека владетельным господином.

Эта земля, что древнее всего рода человеческого, а в особенности древнее людей с приставками к фамилиям, — она всего лишь временный приют.

И графы Хильгерсдорфы долго были чужаками на этом предгорье, возвышающемся на сто метров над тврдицкой равниной и тянущемся — со своим заказником, лесами, озерами и деревнями — далеко на юг, к Чешско-Моравской возвышенности.

Для белок, бронзовок, пестрых дятлов и коренных жителей эти места давно уже были родным домом — много раньше, чем