Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Легко ли стать именитым, если твои предки происходили не из дворян, не занимали прочного общественного положения, возвышавшего их над другими людьми и позволявшего рассчитывать на особый почет и всякие льготы?

Да, человек, ставший основателем рода Хильгерсдорфов, должен был перво-наперво прослыть отъявленным дебоширом и лихим рубакой, а притом рабски услужать вельможным господам, дабы те заметили его и милостиво соизволили воспользоваться его пронырливостью. Человек этот должен был также получить свои боевые шрамы, поднести кому следует табакерку саксонского фарфора, научиться плести интриги, не бояться оговора, заключать выгодные сделки со своими могущественными покровителями и одновременно — с их заклятыми врагами. Он должен был уметь обхаживать дам, и в любви показать себя не менее напористым, чем в бою. Но прежде над ним смилостивились небеса и он получил первую свою привилегию — приказ не бить его плетьми. После того как путем различных ухищрений ему удалось этого достичь — может, и не ему самому, а сыну или даже внуку, — этот привилегированный человек, которого уже никто не смел казнить ни за что ни про что, выучился читать, писать и считать. То были науки сверхъестественные, магические, едва ли не божественные, ибо кто как не Господь скрупулезно подсчитывает малейшие наши прегрешения, ловко скрываемые мысли, неумолимо вписывая их в свой реестр, в графу «дал» и графу «взял»?

После того как сей Хильгерсдорф поднялся на первую ступеньку, вынырнул из выгребной ямы бесправия, те, что остались барахтаться в помойке, теперь уже ему самому воздавали божеские почести. Потому что он уже не был одним из них, кого и по имени-то не зовут, а кличут по прозвищу, кого можно оклеветать, высмеять и с кем можно без обиняков полаяться. Истина, впрочем, в споре никогда не родится, и тот в нем одерживает верх, кто достаточно силен, чтобы заткнуть другим глотку.

Молчаливая уступчивость, смирение в оковах рабского труда, случается, обеспечивают мир, а порой и дружбу; правда же ничего, кроме дикой злобы и ненависти, не плодит.

Так что его, возвысившегося, чтили, отвешивали ему низкие поклоны, всячески восхваляли; и на самом деле много зависело от него: что он, грамотный, за них напишет, как подсчитает их жалованье, мзду и штрафы, разрешит ли родить детей, жениться, умереть или ничего не дозволит.

Было бы странно, если бы первые Хильгерсдорфы забывали о себе и не вмешивались бы в общественные дела — имеем в виду дела имущественные. Мы не хотим попрекать кого-либо из честолюбивых дворян в том, что они отказывали своим сюзеренам, рыцарям, аббатам, епископам, воеводам, князьям или самому королю в ценных советах или не слишком охотно снаряжали для войска свои отряды. Нет, они это делали, только не задаром, а за лено, льготу, повышение в чине; иногда, впрочем, за какую-нибудь безделицу вроде золоченой дамасской сабли, распятия из слоновой кости или бриллиантового перстня. Дукатов и талеров требовалось и в самом деле изрядно, в особенности, когда появилась возможность купить себе дворянство, что принимало порой широкий размах — взять хотя бы Францию, где одно время дворян было немногим меньше, чем простонародья.

Безумен тот, кто полагает, что позволительно быть неимущим дворянином! Обедневший, прозябающий в нужде дворянин не принадлежит к своему сословию. Его дворянство не опирается на мешки с золотом и с серебром. Он не принадлежит и к простому люду, поскольку у него дворянская фамилия и барские повадки, хотя мошна его совершенно пуста.

Бедный дворянин не принадлежит ни к какому кругу.

Хильгерсдорфы из Пфальца вели свое происхождение от некоего Хугольда, который в 1465 году владел Крибельштейнским поместьем и был известен тем, что жестоко угнетал подданных. Его сын Конрад был маршалком[7] в Мюнхене, а малость слабоумный внук, Генрих, отличился в войне с турками. Так и шло у этих Хильгерсдорфов дальше — все в одной цепи: долги, деньги, полученные в приданое за женой, служба в войске, распри, убийства, наследства, золото, мятежи, игра в кости, дуэли, алхимия и аллегории, философия, монастыри.

Изредка попадались то разумный муж, то добродетельная жена, которые не считали зазорным трудиться и хлопотать по хозяйству. Они заводили овец, строили пивоварни, возделывали землю и, умея во всем соблюдать меру, сохраняли и даже приумножали состояние для своих потомков. А те не задумываясь могли с легкостью, беспечно снова пустить его по ветру.

Какую историю ни изучай, до глубинного смысла не доберешься.

Как человечество в целом, так и отдельный род громоздят муравейники накопительства рядом с ямами презрительного равнодушия к звону монет; вновь и вновь повторяется мешанина из сибаритства с аскетизмом, богохульства с исступленной набожностью; пьянства и оргий с покаянным строительством храмов и щедрыми пожертвованиями монастырям.

Смотря по тому, что из данного набора преобладает в истории того или иного дворянского рода, он либо угаснет и даже собака по нему не завоет, либо укоренится — впрочем, при одном условии: чтобы его представители умудрялись извлекать выгоду из каждого своего чиха, независимо от того, за короля, за императора они или против. Все годится, лишь бы сохранить за собой должность гейтмана, подчашего, маршалка. Наградой будет подчас клочок ветхой скатерти с последней вечери Иисуса Христа, а порой чин камергера, подкрепленный доходами с вюртембергского владения.

К чести рода Хильгерсдорфов, он может гордиться немалым числом благочестивых мужей.

Возьмем кого-нибудь наугад, ну хотя бы графа Филиппа. Он прославился тем, что в ученом теологическом споре сравнил соблюдение заповедей — добродетели и грехи наши — с сырами, из которых одни прелестно цельные, а другие изъедены червями. А еще тем, что постулатам истинно христианского образа жизни он наглядно обучал с помощью различных частей пивного жбана, начиная с букового дна и кончая обручами и крышкой.

В целом, если рассматривать историю сего дворянского рода на протяжении столетий, он представляется стайкой рыб, привольно резвящейся в воде.

Если не первыми, то уж непременно вторыми, третьими или пусть даже четвертыми успевали они отщипнуть кроху упавшего в воду корма. Им не нравилось лениво обитать в сазаньих омутах. Они охотнее устремлялись к запрудам, на полноводье и к шумным водопадам плотины.

Где много дел делается, там и тебе обрыбится, а что от света божьего утаено, в то никому проникнуть не дано. Чехи и мораване, умеющие мыслить в категориях столетий, так сразу своих симпатий никому не отдают.

Потому-то Хильгерсдорфы в своих чешских поместьях, что в Бржешницком уезде, долго оставались на положении владетельных иноземцев.

Мы не без умысла привели тут весьма увлекательный очерк