Ровно в четыре утра - Алексей Хренов

— Правее немного. И сбрось ход.

«Грамзда» медленно подошла к нему бортом. Старший сын бросил конец, лётчик попытался за него ухватиться, но не смог.

— Живой? — спросил младший.

— Сначала вытаскивать. Потом разбираться, кого зря спасли, — ответил Фрицис.

Старший сын подцепил багром за куртку, брат Фрициса лёг животом на планширь, и после нескольких минут общего семейного труда мокрого, тяжёлого и слабо желавшего участвовать в собственном спасении человека всё-таки перевалили через борт.

Чуть поодаль на волнах ещё белел сброшенный парашют. Фрицис велел дать малый ход и через минуту подцепил багром тяжёлый мокрый купол.

Оставлять такую вещь в Балтике Фрицис счёл преступлением, особенно теперь, когда личная собственность становилась понятием весьма условным. Парашют свернули и утащили подальше от глаз.

После этого занялись лётчиком.

Лётчик оказался молодым мужчиной в промокшем насквозь снаряжении, с разбитым лицом и губами такого цвета, какой Фрицису обычно не нравился даже у покойников.

— Хорошо в этом году вода тёплая, — заметил младший Звирбулис, помогая стаскивать с лётчика промокшее снаряжение. — Пятнадцать градусов.

Лёха ничего не ответил. Судя по тому, как у него стучали зубы, Балтика успела сообщить ему эту температуру значительно убедительнее. Разговаривать с ним пока было бессмысленно.

С него стащили мокрый комбинезон, завернули в два старых одеяла и уложили в тесной рубке возле моторного кожуха, от которого шло вполне приличное тепло. Там пахло соляркой, мокрой шерстью, рыбой и горячим чаем, который младший Звирбулис вскоре сунул спасённому в руки.

Минут через пятнадцать зубы лётчика перестали клацать, дрожь понемногу отпустила, а взгляд сделался осмысленным. Он осторожно вылез наверх, оглядел четырёх одинаково любопытных Звирбулисов и, кажется, наконец понял, что всё ещё жив. Фрицис решил, что для знакомства лётчик вполне годен, присел напротив и на всякий случай спросил по-немецки:

— Кто ты? Немец?

— Сам ты немец, ферфлюхте швайн. Лётчик я, — почему-то ответил Лёха по-русски. — Советский.

Фрицис усмехнулся и слегка приподнял бровь.

— Русски?

— Да, русский.

Фрицис несколько секунд внимательно разглядывал Лёху.

— Карошо. Немца ты сбивал? Как сбивал?

Лёха отпил чай из нового стакана, протянутого младшим, проглотил горячую жидкость и прохрипел:

— Винтом. Пропеллером, в смысле. Хвост ему отрубил.

Фрицис нахмурился, явно решив, что русский язык он всё-таки понимает хуже, чем ему до сих пор казалось.

— Вжиик — и хвост нет? Так? Карошо.

Фрицис кивнул, словно решил оставить этот вопрос на совести авиации, затем полез в карман и вытащил небольшую мокрую карточку, найденную в снятом с лётчика снаряжении.

Он поднёс её к глазам и с прибалтийским выражением медленно прочитал:

— «Royal Navy. Commander Cox».

Фрицис ещё раз посмотрел на карточку, потом на Лёху.

— Англичанин, немцы натолго?

Лёха помолчал.

— Года на три. Потом советская власть вернётся.

Фрицис перестал улыбаться.

— Точно вернётся?

— К сожалению, точно.

Несколько секунд Фрицис смотрел на него, затем достал из кармана огрызок карандаша и записную книжку.

— Кокс. Коммантер. Роял Нэви, номер… — медленно говорил он, переписывая данные в замусоленную книжку между неучтённой треской и таким же бензином.

Потом опустил карточку и посмотрел на Лёху.

— Коммантер — эт-то примерно майор?

— Подполковник, — машинально поправил Лёха.

Фрицис задумался.

Война только началась, немцы над Лиепаей, а он собирался вернуться в порт с британским подполковником, найденным в море в десяти милях от берега. После такого на «Грамзду» непременно набежит половина НКВД, потом кто-нибудь обязательно заинтересуется, почему артель «Красный рыбак» ловит трески заметно больше, чем сдаёт государству, и откуда у Фрициса берётся бензин, которого ему никто не отпускал. Да и хороший шёлк было жалко.

Перспектива объяснять всё это людям, привыкшим добиваться исчерпывающих ответов, Звирбулису совершенно не понравилась.

С немцами получалось ещё хуже. Если выяснится, что семья Звирбулисов спасла британского офицера, вопросов, скорее всего, задавать вообще не станут. Просто поставят всех вместе к стенке.

Фрицис ещё раз посмотрел на Лёху.

Английский подполковник был человеком в принципе полезным. Сейчас же на борту его «Грамзды» — совершенно наоборот.

Фрицис удовлетворённо хмыкнул, придя к определённому выводу.

— Потполковник Кокс. Советски лётчик такой токкумент не полложен, та?

Лёха открыл рот, но объяснение запоздало.

Фрицис подвинулся к борту и ещё раз посмотрел на карточку. Затем бумажный прямоугольничек легко порхнул из его пальцев, лёг на воду и отправился в самостоятельное плавание по Балтике.

Лёха удивлённо проводил его взглядом.

— Вот т-теперь точно советски лётчик, — удовлетворённо произнес Фрицис. — Немца сбивал. Я видел. Карошо. Буду туммать, что с тобой теллать.

Остальные Звирбулисы отнеслись к решению главы семейства без возражений. Одной странностью больше или меньше — особой разницы уже не было.

Через полчаса выяснилось, что бесплатных пассажиров Фрицис Звирбулис не признавал принципиально. Лёха получил штаны, рубаху, нож и место у груды мокрых сетей, из которых предстояло выпутать сегодняшнюю треску.

Остаток дня он молча занимался рыбой.

Лёха давно заметил странную особенность собственной военной карьеры: чем выше становилось его звание, тем больше находилось людей, желавших объяснить, чем именно ему следует заняться.

Разбираясь с очередной сетью, Лёха покосился на название, выведенное на рубке, и наконец не выдержал:

— А почему «Грамзда»?

Фрицис, занятый сетями, даже головы не поднял.

— Теревня моей жены.

Лёха посмотрел на него с неожиданным уважением.

— О! Как жену любишь.

Оба сына Звирбулиса и его брат заржали так дружно, что Лёха сразу понял — с семейной романтикой он несколько поторопился.

Фрицис дождался, пока родственники успокоятся, и невозмутимо объяснил:

— Нет. Я сам из терефня Зилупе. Лодка раньше «Зилупе» называлась. Советская власть велела переименовать т-такой безобразий.

— И ты назвал её в честь деревни жены? — восхитился силой любви Лёха.

— А что теллать? — Фрицис пожал плечами. — Тругую дерефня плохо знал.

— А русский ты где так хорошо выучил?

Фрицис снова пожал плечами, словно ответ был совершенно очевиден.

— При царе поймали. Год в тюрьма работать заставили.

Лёха сразу оживился.

— За политику? Прокламации на заборах клеил?

Фрицис посмотрел на него с искренним недоумением.

— Нет. За теньги. Царь свою долю за товар хотел. На граница поймали.

Лиепая встретила их вечером двадцать второго июня дымом. Над портом висела сизая полоса, на одном из причалов что-то ещё горело, по набережной сновали грузовики, а навстречу уже несли первых раненых. Война, которую утром Фрицис видел издалека, добралась сюда раньше «Грамзды».

К приходу