Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

class="a">105. То была «война внутри войны», как охарактеризовал это явление Робер Мюшембле в историко-культурном ключе: конец XVI и начало XVII века действительно создавали впечатление беспрецедентного сатанинского разгула, когда чаще, чем в другие эпохи, сжигали ведьм, особенно «вдоль большой транспортной артерии, ведущей от Северной Италии к Северному морю, и – с невиданным размахом – в западной части Священной Римской империи»106.

Темное сердце Лейпцига

Центральная Европа пылала, обращая в пепел ведьм – живых и мертвых. Вероятно, именно параноидальная истерия, вызванная охотой на живых приспешниц дьявола, возродила ужас перед покойными ведьмами107. И потому во время вспышек эпидемий люди видели их во сне. И требовали их уничтожения.

В отличие от расправ над живыми ведьмами борьба с нахцерерами была, несомненно, проще, дешевле, автономнее и, конечно, не связана с какими-либо судебными формальностями. По мере распространения эта практика, вероятно, стала сочетаться с тем, что позже назовут законом Парето: максимум результата при минимуме усилий108. Отсюда и расцвет этого обычая – гораздо более масштабный, чем можно предположить по сохранившимся источникам, особенно в отдаленных регионах с ограниченным доступом к судебным процедурам. Сцены массовой истерии – известный и доказанный факт того периода. И потому местные власти – как светские, так и религиозные – явственно ощущали, что ситуация выходит из-под контроля. Вскоре, как и ожидалось, последовали запреты на эксгумации и костры – чтобы остановить анархию, к которой привели эти практики109. Опять же: где есть святые, не может быть вампиров. И уж точно их не будет там, где государство запрещает поднимать из земли обретших в ней вечный покой.

Трудно сказать, была ли цель достигнута полностью, ведь даже после Тридцатилетней войны долго еще говорили о «пожирателях савана». Это свидетельствует о том, что во второй половине XVII века, в преддверии выхода вампира на широкую сцену, в северо-восточных землях Священной Римской империи нахцерер претерпевал необратимые эволюционные изменения в сравнении с прежним образом ведьмы. Но не будем обольщаться: это произошло не из‑за уменьшения роли адских сил. Напротив – из‑за их возвеличивания, отчасти благодаря академическим дискуссиям на тему.

Именно тогда демоны и собрались в Лейпциге – городе, ставшем «темным сердцем» этих дебатов. В местном университете лютеранский проповедник Филипп Рор председательствовал на обсуждении знаменитой историко-научной диссертации о мертвецах, жующих саван. Шел 1679 год от Рождества Христова. Опираясь на размышления Лютера, Рор объяснял, насколько могущественен дьявол: он способен оживлять тела добродетельных женщин, заставляя их бесстыдно поедать собственный саван. И все для того, чтобы опозорить их, посеять в умах верующих сомнения в Промысле Божьем и загробной жизни и чтобы вместо покаяния и молитвы они принялись спорить, кого эксгумировать, а кого – нет. За одиноких мертвецов никто, конечно, не стал бы стоять горой, с «семейными» же – другое дело. Люди яростно защищали своих покойников, противясь эксгумации родственников и обвиняя в эпидемиях и прочих бедах того, кто умер в доме соседа. Были ли они правы? С точки зрения Рора, в каком-то смысле да. Но не из‑за семейной преданности, а потому, что трупы действительно не следовало тревожить.

Все это жевание савана, будто жвачки (в английской литературе таких существ называют the chewing dead), все эти странные хрюкающие звуки, издаваемые покойниками (sonus porcinus), – не более чем дьявольская уловка, направленная на то, чтобы напуганные люди выкапывали тела, выпуская тлетворные испарения и усугубляя чуму. Рор был прав: так делать не следовало. Современная наука подтверждает, что этот жуткий звук мог быть вызван скоплением трупных газов. Такое явление вряд ли было редкостью, особенно во время эпидемий, когда тела в спешке – часто ночью, чтобы избежать паники, – сваливали в неглубокие могилы. Можно сказать, знакомство лютеранского проповедника с эпидемиями и кладбищами позволило ему опровергнуть теорию витализма за столетия до ее появления.

Итак, дьявол – владыка мира. Разумеется, с Божьего попущения. И мощь его непрестанно растет. Рор отчетливо это демонстрирует, и в его работе можно усмотреть усиление роли Князя тьмы, даже по сравнению с той ролью, которую отводили ему авторы «Молота ведьм»110. Со временем это привело к, казалось бы, парадоксальным последствиям – частичному оправданию беспокойных и вечно жующих мертвецов, ведь они могли на самом деле оказаться невиновными, как, например, добродетельные женщины или дети. Именно в этой перспективе нахцереры, претерпевшие эволюционные изменения, уже были готовы появиться в облике настоящих вампиров – по крайней мере, тех вампиров, которые позже проявят себя в Силезии и Моравии.

Если во времена «Молота ведьм» нахцерер (пусть и под другим именем) считался ведьмой или однозначно злым существом, то теперь, готовясь полностью сменить образ, он мог при жизни легко попасть и в ряды морально «нейтральных» персонажей. Или даже сойти за благочестивую и уважаемую персону. Нет, такого дьявол не потерпит и все равно устроит по-своему! Это подчеркивалось, чтобы продемонстрировать всевластие Сатаны и обосновать теологическую интерпретацию событий. Что, впрочем, типично для лютеранского взгляда на свободу воли и человеческие деяния: сколь ни старайся при жизни, а уверенности, что заслужишь хоть сколько-нибудь мирное посмертное существование, – никакой.

Однако такая теологическая трактовка привела к парадоксальному выводу. Если изначально «ведьма-пожирательница» служила доказательством того, что не все мертвые становятся возвращенцами, а только те, кто сделался приспешником дьявола, то теперь его власть распространялась на всех – и даже на добродетельных, благочестивых людей. По сути, теологи продвигали идею всеобщего возвращения в телесной форме – собственно, то, против чего изначально боролись. Из-за чрезмерной теологизации жизни люди переставали верить, что религия защитит их от посмертного возвращения, и фактически вновь становились «язычниками». В следующем веке эта проблема поднималась все острее, пока наконец не достигла своеобразного пика в деле о Медведже. Так нахцерер – ненадолго – вернулся в народные верования, прежде чем окончательно уйти в историю.

Такова концептуальная эволюция образа: от ведьмы к «обычному» мертвецу. И теология здесь сыграла важную роль. Однако, судя по всему, решающее значение имел практический аспект: в ходе бесконечных раскопок в поисках «нетленных ведьм» люди находили хорошо сохранившиеся тела, в том числе честных мужчин и женщин. Пришлось признать: даже праведники, засыпая вечным сном с надеждой на рай, могли пробудиться в ужасной пародии на воскрешение, устроенной самим дьяволом.

И вновь небесного волка низвергли

Итак, дьявол завладел загробным миром и теперь, вместе со своей свитой, творил что ему вздумается. Эта демонизация возвращенцев распространилась на восток с опозданием на несколько столетий – по крайней мере, если судить по сохранившимся источникам: все же язык отражает мир, в котором он формируется. Достаточно взглянуть на польско-украинских «беспокойных мертвецов», у которых было три названия: упырь (заимствование из рутенской культуры, не встречается раньше XVI века); стжига/стрыга (искаженное де Нуайе «трига» – производное от «стрига», с ослабленным первоначальным значением); вещий (от корня wie- «знать», в древности обозначало «знающего», то есть колдуна, вероятно мужчину-ясновидца)111. То есть занимавшегося тем, на что Церковь смотрела крайне неодобрительно112.

В Новое время мир колдунов и ведьм и мир вампиров – всегда имевшие точки пересечения – словно бы были обречены слиться воедино. Богословы описывали их как одно и то же, пока спустя несколько веков эти миры снова не разделились. Вот почему еще в XVI веке отмечали, что «хотя это и суеверие, оно показывает, насколько ненавистны все, кто вел злую жизнь, – будь то ведьмы (живые) или вампиры (мертвые)»113. Получалось, что вампиры (независимо от названия) – это просто мертвые ведьмы и колдуны, продолжающие досаждать людям114. Конечно, страх перед посмертным возвращением тех, кто при жизни был связан с магией, существовал и раньше. Но теперь