Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

Однако больше всего поражает сходство в методах «борьбы с проблемой»: раз ведьмы пожирали людей, то и люди, в ответ, ели этих самых ведьм, пытаясь противостоять тем, кого считали причиной несчастий. Как и в случае с вампироидами, в некоторых ситуациях допускался «терапевтический каннибализм» – но теперь уже по отношению к ведьмам. Особенное внимание стоит обратить на то, что, в отличие от вампиров, ведьмы действовали при жизни, а не после смерти – и это принципиальная разница между ними. Почему же тогда, начиная с позднего Средневековья, их стали представлять устраивающими посмертные пиршества?

И только мертвый может явиться мне во сне

Упрощение представлений о мироздании было одной из целей христианизации, стремившейся искоренить существ, способных к превращениям и действующих на расстоянии. Тех существ, которых изначально воспринимали как нечто среднее между человеком и не-человеком. Новая же доктрина не оставляла выбора: либо ты человек, либо нет. Strigae и ficti lupi (ведьмы и оборотни) подверглись reductio ad hominem: их объявили обычными людьми, а их практики – неприемлемым действом. И потому они словно погрузились в «ночную неопределенность», где подавленное днем являлось во снах – как колдуну, так и жертве. Вероятно, то же самое позднее произошло с не менее прожорливыми сербскими вукодлаками.

«Если в начале Средневековья визионерство не было исключительной прерогативой духовенства (особенно „созерцательных“ монашеских орденов) и предрасположенность к таинственным видениям встречалась даже среди невежественных крестьян, то постепенно Церковь монополизировала это явление», что, по словам Клода Лекутё, привело к сокращению числа персонажей, способных «реально» путешествовать по мирам чужих снов и видений. Между сновидцами, прежде свободно посещавшими друг друга в ночных фантазиях, выросли высокие стены65. Теперь же Церковь требовала, чтобы ни один спящий не обладал способностью являться другим и чтобы его, в свою очередь, могли посещать лишь «проверенные» духовные силы – святые или демоны (по поводу явлений «душ из чистилища» в те времена еще не приняли окончательных доктрин)66.

Если в visio (видении), somnium (сне) или visio in somnio (видении внутри сна, что для нас звучит как противоречие, но тогда было обычным делом) у постели являлся знакомый – пусть даже в ином облике, например зверином, то считалось, что это не он сам, а в лучшем случае его phantasticum («двойник»), получивший от дьявола способность к таким путешествиям67. Позже эти видения стали называть иллюзией, также дьявольского происхождения. Со временем, особенно благодаря схоластической теологии, дьявол был возвеличен до уровня скрытой причины почти всех магических явлений68. Итак, способность покидать тело и проникать в чужие сны, ранее понимавшаяся как «дар», теперь даже если и признавалась, то исключительно как «грех» или, еще хуже, как следствие сделки с дьяволом. И вновь сновидения, страх перед ночным временем суток и демонизация шли рука об руку.

Зло таилось во снах. И за это зло – необъяснимо для нас – наказывали так же сурово, как и за проступки наяву. Именно сны сделались новым полем битвы для Церкви. Демоны, изгнанные в дикую природу, подальше от людей, возвращались в измененном облике, куда более угрожающем. Возвращались в дома. В сны. В мысли каждого69.

В начале XI века Бурхард, епископ Вормсский, оставил собственное описание переживаний, связанных с реальными или воображаемыми ночными полетами ведьм. Несмотря на все оговорки насчет оригинальности, достоверности и намерений автора, перед нами почти кинематографическая сцена, показанная словно от лица предполагаемой колдуньи. Возможно, она была знахаркой, занимавшейся магией, или простой женщиной, которая увидела дурной сон и потому решила (а может, это решение навязала ей традиция, исповедник или сама она себе внушила), что является воплощением зла (malefica).

Неужели и ты поверила тому, во что верят многие женщины, обращенные Сатаной? Неужели ты не усомнилась в том, что в тишине тревожной ночи, лежа в постели с мужем, ты, хоть и состоящая из плоти, при закрытых дверях, можешь выйти из дома и вместе с другими обманутыми женщинами преодолевать огромные расстояния, без видимого оружия убивать крещеных и искупленных кровью Христовой, поедать их плоть, подменяя их сердца соломой, щепками или чем-то подобным, и затем, после трапезы, воскрешать их, возвращая им подобие жизни?70

Церкви – особенно в Восточной Европе – потребуются еще века, чтобы окончательно утвердить идею, что ведьмой не рождаются, а становятся, поддавшись дьяволу. Не все готовы были в это поверить. Во времена же Бурхарда речь шла не столько об отрицании «путешествий во снах», сколько об их демонизации. И о том, чтобы убедить женщин, переживавших подобный опыт (Бурхард обращался в основном к ним, тогда как мужчинам он приписывал иллюзию превращения в оборотней), что они, возможно даже не осознавая этого, «служат Сатане»71. Ночь становилась главным временем для откровений. И от этого мрак сгущался еще сильнее. Тревожная, кишащая враждебными сущностями тьма72.

Все происходило во сне. Или, может, в каталептическом состоянии, похожем на то, какое переживали румынские вулколаки – ведь позднее в инквизиторском руководстве уточнялось, что тела этих женщин оставались «без всякой чувствительности» [sine aliquasensibilitate]73. В этом пограничном состоянии духа, среди оживающих сцен насилия – будь то отголоски ритуалов, коллективная криптопамять, плоды воображения или последствия усталости, болезней, страха, голода, холода и тьмы – каждый чувствовал, как то «я», что рвется наружу, готово разорвать все зубами, даже сердца врагов и – почему бы нет – друзей, готово превратиться в зверя. В оборотня. Или же сны, полные полетов, плясок, битв и пиршеств с человеческой плотью, открывали тайну, в которую сновидец не хотел верить: что он – ведьмак или ведьма, слуга дьявола. «Кто, в самом деле, во сне и ночных видениях (что характерно, их не слишком разделяли) не выходит за пределы своего тела, своего я, и не видит то, что никогда не встречал наяву?»74 И если мы сомневаемся в себе, то в других – бесконечно больше. Ведь это они всегда виноваты в наших бедах. Если каждый, пусть и с помощью дьявола, мог по ночам проникать в дома соседей, то и те, в теории, могли ответить тем же. Вот в чем настоящая проблема: страх перед другими. «Фильм», снятый Бурхардом от лица ведьмы, спустя пару веков «переснял» Гервасий Тильберийский, но уже с позиции жертвы – той, кого посещали во снах жуткие сущности: «Ламии, – пояснял он, – которых народ зовет mascae или, по-французски, striae, для врачей суть ночные видения. Они возникают из‑за сгущения гуморов, тревожат души спящих и создают ощущение тяжести»75. Впрочем, не будем слишком уж доверять этому медицинскому объяснению – вряд ли оно имело вес за пределами ученых кругов, где вращался автор. В отличие от Бурхарда Гервасий писал не как суровый богослов, а как забавляющийся фольклорист ante litteram, искавший структурные сходства между мифологическими персонажами. И именно поэтому, свободный от жестких теологических рамок, он смешивал всех названных им существ, объединяя их в одном смысловом поле76.

Ночь назвали царством дьявола, но почти все ее главные действующие лица сгинули в рядах армии Сатаны. А вернее – не вдаваясь в тонкости богословского толкования – демоны принимали облик проклятых душ, которые уже никак и никогда не могли покинуть ад. Религиозная культура все же добилась упрощения в представлениях о мироустройстве: абсолютным главным отрицательным персонажем стал дьявол, что, теоретически, лишало силы всех остальных. И прежде всего – это нас особенно интересует – силы лишалась ведьма: в новом контексте она все чаще «путешествовала» во снах уже будучи мертвой. А значит, не совсем по своей воле: зло вершил ее темный господин.

Теоретически