Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

Трудно сказать, когда именно в германских землях встретились дьявол, ведьмы и «нечистые» покойники. Вероятно, после Черной смерти, потому как до середины XV века явных указаний на это нет. Такая версия согласуется с хронологией «Молота ведьм». Однако можно с уверенностью сказать, что зло творилось по ночам. Не на кладбище, а в кошмарах людей, измученных голодом и болезнями. И в тех кошмарах ведьмы, движимые дьяволом, пожирали плоть и насылали чуму89.

Демоны Лютера

В начале была тревога. Именно она – первобытный способ существования в мире. Способ познания. Чувство куда более сильное, чем может представить себе современный человек. Бесконечный дискомфорт, вызванный не только жизненными тяготами и суровостью бытия, но также и тем, что сама реальность воспринималась как пространство, пронизанное бесчисленными силами, по-своему разумными и наделенными изменчивой властью над благополучием общины. Особенно ярко тревога проявляла себя в протестантских землях, где сфера влияния природы – а вместе с ней и скрытых сил, прежде всего дьявола – расширялась с небывалой скоростью. Вдали от Божьей Благодати.

Для Лютера Сатана был повелителем тьмы. Это он тайком сбрасывал со стола тарелки, он, как заправский непоседа, швырял орехи с крыши и сталкивал бочки с лестницы. Он являлся в облике змея, а иногда и хрюкал, подобно нахцерерам, ведь свинья, известное дело, есть воплощение зла. Дьявол проникал в разум, во внутренности, в срамные места90. Он был вездесущим, и в борьбе с ним Лютер чувствовал себя одиноким – как из‑за собственной мучительной духовности, так и потому, что на горизонте больше не было Церкви, подобной католической, чтобы через особые молитвы и обряды экзорцизма можно было отправить всю эту нечисть обратно в ад – и больше никто бы из темных сил не посмел вернуться. В новом мире Реформации не осталось ни Марии, ни святых – защитников добрых людей. Не стало чудес, реликвий и священных предметов, которые можно было целовать, в силе которых можно было не сомневаться. Ни исповеди, очищающей совесть и освобождающей от дурных мыслей, как на сеансе психоанализа. Ни индульгенций. Точно снег на солнце, растаяла и мифология папистов: она, безусловно, сеяла страх, но и предлагала средства – пусть порой и надуманные – избавления от него91. На смену ей пришла «религия белой стены», воплощенная в различных евангелических конфессиях, открывшая дорогу неукротимой тревоге92.

Безусловно, и лютеранство считало веру оружием против темных сил. Но для людей, привыкших видеть, трогать, ощущать то, во что им велели верить, новое учение казалось слишком современным, слишком разрушительным93. Они ведь и Библию держали в руках, словно амулет. С изгнанием святых из повседневности образовался мифологический и этиологический вакуум. Теологи, философы, поэты и драматурги (а затем и издатели) заполняли эту пустоту сомнительными существами – нимфами, сильфидами, пигмеями, саламандрами, которые все больше походили на нечистых слуг повелителя зла94.

Золотой век Teufelsbücher («книг о дьяволе / дьявольских книг») начался в середине XVI века и продлился до начала XVII95. Эти тексты, призванные предостеречь от козней Сатаны, на самом деле лишь раздували суеверия о его могуществе. Даже «сказки доброй бабушки у зимнего очага», прежде повествовавшие о рыцарских подвигах и чудесах святых, теперь пересказывали злые проделки Князя тьмы96. Небо, опустевшее без святых, казалось пугающе далеким. Как и Благодать, с которой больше нельзя было соприкоснуться через добрые дела. «Неудивительно, что героями литературы того времени стали Фауст, в одиночестве встречающий Мефистофеля в полночь, и Макбет – тоже один – стоящий на проклятой пустоши среди ведьм»97. Одиночество порождало ужас, а тот, в свою очередь, преувеличивал могущество дьявола и его приспешников и – особенно – приспешниц. Что же оставалось делать? Лютер и Кальвин одобрили смертную казнь для ведьм. Поначалу реформаторы колебались и выжидали, но к концу XVI века, когда, например, итальянские католики, охваченные скептицизмом и более сосредоточенные на пагубной ереси Лютера и его сподвижников, виновных в расколе Матери-Церкви, начали, хотя и медленно, отказываться от костров, протестантские земли погрузились в охоту на ведьм – живых и даже мертвых98.

Именно здесь, на территориях, наиболее подверженных влиянию Реформации, дьявол в XV–XVII веках терзал людей с особой жестокостью99. Не то чтобы в средиземноморском католическом мире все было радужно. И про ведьм там не забывали. И по-прежнему преследовали «отравителей», как в описанной Алессандро Мандзони «Истории позорного столба». Но у людей здесь был психологический выход из отчаяния: вместо борьбы со злом, которая всегда дестабилизирует, даже если ты побеждаешь, можно было молиться Деве Марии. «Известно поверье, что Богородица никогда не разделяла гнева Сына своего и лишь умоляла Его смягчить строгость правосудия»100. А еще можно было взывать к святым-заступникам, культ многих из которых как раз укрепился в «чумном» XVII веке101.

В кризисные времена человек хочет чувствовать, что может повлиять на судьбу, которая иначе кажется неотвратимой. И тогда он принимается действовать и зачастую начинает с поиска виноватых: это универсальная реакция. Если же человек хоть как-то верит в чудеса и сохраняет культ реликвий и святых, он может отправиться в церковь, умоляя о Благодати. А если такого мифологического «арсенала» у него нет, он все равно выйдет на улицу, но – с лопатой в руках. Чтобы откопать мертвецов. Для него они – ведьмы, дьяволы и виновники всех несчастий его горестной жизни. Не случайно в германской Центральной Европе обычай «наказывать» статуи святых, которые, как предполагалось, наслали дождь и град, исчез, когда распространилась охота на ведьм, обвиняемых в «штормовой магии»102. Словно бы падение святых открыло врата ада. Так что профессорам из Пруссии можно было бы ответить просто: нахцереры (которых они забыли, хотя веками жили с ними по соседству) в этой перспективе были отчасти проявлением отсутствия святых заступников.

Однако отсутствие сонма святых не является неизбежным злом. Вовсе нет: со временем приверженцы Реформации привыкли, что не нужно непрестанно вымаливать чуда у небесных покровителей, и это сделало их более самостоятельными, готовыми действовать, веря, что, если они правы, Провидение их поддержит. Иными словами – по Веберу – это сформировало дух капитализма. Что ж, бесспорно. И не обязательно, что святые у католиков действительно творили чудеса, – сейчас речь о другом. Более частые практики преследования живых и мертвых ведьм (нахцереров) в протестантских регионах по сравнению с католическими могут указывать на то, что первым просто ничего иного не оставалось и нечего было больше придумать103. Словом, когда началась чума, протестанты принялись истово откапывать мертвецов (хотя власти зачастую сопротивлялись этому), а католики преследовали «отравителей» и взывали к святым.

Впрочем, дело было не только в теологии, обрядах, религиозных практиках и их влиянии на мировоззрение. Какое-то время казалось, что дьявол и вправду вмешался в тяжелую жизнь людей Центральной Европы. Ощущение его беспрецедентной силы подкрепляли бесконечные Религиозные войны (вплоть до Тридцатилетней), голод (связанный в том числе с малым ледниковым периодом) и эпидемии, опустошавшие земли104. Эти бедствия сформировали настоящую онтологию зла.

Тьме больше не противостояли свет и добро, воплощенное в образах святых, всегда готовых помочь. Или хотя бы выслушать. Сытый, спокойный, здоровый человек меньше думает о дьяволе и его слугах. Он не утруждает себя тем, чтобы кого-то сжигать на костре, лишь бы создать иллюзию решения своих проблем. Однако все меняется, когда чужеземные войска нарушают твой покой, уничтожают то, что дорого; когда зерна гниют, даже не успев прорасти, и зловонное дыхание смерти душит молодые жизни, а ведь они еще могли бы состояться и стать счастливыми. Именно поэтому в те годы, черные, как смола, которой разжигали очищающие костры, распространилась настоящая демономания, царившая почти целое столетие