Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

или иной местности. Например, в обществах, где саваны не использовали, а хоронили в деревянных гробах или прямо в земле, «пожиратели саванов» (хотя категория нахцереров значительно шире) просто не могли возникнуть. В таком случае пришлось бы искать иные формы опасного возвращения мертвецов51. Несмотря на изначальную связь с конкретной погребальной практикой, со временем саван стал универсальным объектом для представлений о «живых» мертвецах. Будучи «саркофагом, одеянием и погребальной маской одновременно, он своей способностью придавать форму тому, что ее лишено, постепенно заместил собой само тело. Как если бы кто-то вернулся с того света, облаченный в гроб»52. Даже современный образ призрака в простыне – это отголосок представлений о саване. Образ, упрощенный до театрального атрибута – особенно после популяризации Хеллоуина в США. Незатейливый, яркий и запоминающийся. Вдобавок такой костюм призрака легко сшить самому53.

Ведьмы-каннибалы и пряничные домики

Почему все-таки нахцереры так неустанно жевали? Этот вопрос не такой уж и праздный, как кажется. На первый взгляд, можно предположить, что столь упорная и навязчивая челюстная активность – результат трансформации древнего страха перед неведомым миром мертвых. Страха, общего для многих культур, того нутряного чувства, которым хоть как-то можно было управлять, положив монету в рот умершего54. Возможно, поначалу целью этого ритуала было закрыть покойнику важный вход и выход для его духа. Или же смысл был в символическом обмене, и монетой расплачивались за то, чтобы умерший не возвращался. Однако со временем этот обряд стали воспринимать как плату за более быстрый переход – сначала Харону, потом святому Петру и т. д. В это время и могла появиться идея о том, что если у покойника (особенно из категорий, склонных к возвращению) во рту ничего нет и челюсти, таким образом, не заняты, он может начать свое страшное посмертное дело – жевание. Еще в 1839 году юрист и писатель Йодокус Темме сообщал, что «в районе Хинденбурга (округ Остербург) люди верили в доппельзаугера (вампира, «отлученного от груди дважды»). И чтобы никто не вернулся в мир живых, в рот умершим клали золотую монету»55.

В этом свете нахцереры – всего лишь локальное осмысление широко распространенного страха, усиленного ритуальной практикой. Такое объяснение, безусловно, правдоподобно, однако свидетельства Нового времени приписывают умершим ведьмам особую жевательную активность, что заставляет задуматься о более специфическом германском пути развития этого поверья, которое тоже, впрочем, связано с погребальными нумизматическими практиками, известными в других местах. Кто знает, может, голод мертвых ведьм той же природы, что и у их живых «коллег»? Вспомним, например, ту страшную ведьму, которая заманила в свой пряничный домик Гензеля и Гретель, планируя откормить их, а потом съесть. Эта история, записанная братьями Гримм в XIX веке, восходит к немецкой средневековой традиции.

Так когда же германские ведьмы принялись столь неистово жевать? Поиск истоков подобных верований всегда сопряжен с определенным риском, особенно если сами верования дошли до нас лишь в более поздних источниках. Однако высока вероятность, что германские племена, вторгшиеся в Римскую империю в IV веке, уже знали таких голодных ведьм. И знали их задолго до IV века. Например, Салическая правда – древнейшая из записей судебных обычаев, выпущенная Хлодвигом I, королем франков, между 507 и 511 годами (но явно отражающая более ранние представления), предусматривала штраф в случае, «если ведьма съест человека (stria commederit hominem) и это будет доказано»56. Иными словами, считалось, что живого человека может съесть ведьма. Но кто она такая – загадочная stria? Однозначно ответить на этот вопрос, пожалуй, нельзя. Однако можно с уверенностью заявить, что она не была неким дьявольским созданием и вообще ничего общего с дьяволом не имела. Вероятно, франки заимствовали у римлян мифологический образ стрикса (лат. strix) или образ существа под названием striga, которое не всегда можно отличить от собственно strix57. Возможно, германские племена и вовсе не нуждались в чужих персонажах58. А просто – как это произошло в конце XVII – начале XVIII века, когда для новых возвращенцев не нашлось лучшего названия, чем «венгерские стриги», – франки взяли из латыни сам термин, используя его для обозначения кого-то или чего-то, что уже и так существовало в их собственной мифологии. Не исключено также, что это существо было связано с hagazussa – прародительницей современной немецкой hexe («ведьмы»)59.

Мы никогда не узнаем всех подробностей этой истории. Но важно то, что в отличие от Рима, где ведьмы были частью развлекательных рассказов, у германцев они фигурировали в законах: их считали реальными, а их поведение (или отношение к ним) требовало регулирования. Как резюмирует историк Норман Кон в своей спорной, но богатой идеями книге, «первый письменный закон германцев, Салическая правда, рассматривает ночную ведьму как реальность, чего никогда не делало римское право. А последующие законы, отрицающие существование ночных ведьм, явно направлены не против изощренных фантазий литераторов, воспитанных на Овидии, а против верований, настолько глубоко укоренившихся среди простого народа, что они могли привести даже к актам вербального и физического насилия»60.

Какой бы ни была природа этих ведьм, каждый раз они оказывались прожорливыми. Без всякой меры. Их голодные тени возникают и в более поздних римско-варварских кодексах, которые, под влиянием христианства, предостерегали от верований прошлого, но косвенно подтверждали, что те никуда не исчезли. В 643 году Эдикт Ротари (закон лангобардов) предписывал карать тех, кто убивал служанку, обвинив ее в том, что она striga или masca, способная «поедать человека заживо изнутри» [hominem vivum intrisecus comedere]61. В начале VIII века Бонифаций Майнцский, «Апостол Германии», писал, что саксы (в христианском представлении – самые дикие из язычников) верили «в ведьм и оборотней» [strigas et fictos lupos]62. Наконец, в 789 году Карл Великий, первый император Священной Римской империи, вновь обращаясь к саксам, повелевал:

Если кто-то, обманутый дьяволом, по языческому обычаю поверит, что человек (мужчина или женщина) – это ведьма, пожирающая людей, и сожжет ее, или отдаст ее плоть на съедение, или съест ее сам, да будет приговорен к смерти63.

Все сказанное выше, несмотря на возможные сомнения, подтверждает общую гипотезу: как бы ни называли эти народы существ, обозначенных латинским stri(g)a, к моменту, когда христианство начало влиять на представления германских племен, среди них, вероятно, существовала вера в опасных, но уже антропоморфных существ мужского или женского пола. И законы, отрицающие их реальность, не имели бы смысла, если бы ведьмы считались всего лишь странными персонажами легенд и преданий в облике ночных птиц или в любом ином обличье64. Тут напрашивается вопрос: практиковали ли эти ведьмы и колдуны магию в самом широком смысле слова, как и многие из живых вампироподобных существ? Возможно, да, по крайней мере, некоторые из них. Или, во всяком случае, так про них думали люди. Их сопоставление с ficti lupi наводит на мысль о том, что, вероятно, ведьм тоже считали метаморфическими существами, то есть способными к превращениям. Принцип, в сущности, здесь тот же, что и у «дистанционной антропофагии» – назовем это так, – в которой их обвиняли. Вот, к примеру, человек (допустим, Ганс), занимается своими делами, никому не мешает, а его сосед утверждает вдруг, что видел или чувствовал, как Ганс тайком проник к нему, напал и впился в плоть. И был этот Ганс, скорее всего, в облике зверя. Неудивительно, что ведьм обвиняли в угасании здоровья членов общины – будто они буквально «пожирали» людей изнутри, опустошали их, как это делали вулколаки, морои, упыри и прочие.

Интересно отмечать общие черты в разных поверьях.