Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

офицером, осмелился перейти в католицизм. И теперь ему ясно давали понять: вопреки старому принципу «чья власть, того и вера», даже если он взойдет на трон (что и случилось вскоре, в 1733 году), герцогство должно остаться лютеранским. Иными словами, заявление Королевского научного общества гласило: все это католическая чепуха, у нас, трезвых реформатов, такого никогда не было и быть не должно – даже в Вюртемберге. Вот и все.

Послание было напрямую адресовано Карлу Александру. Но касалось оно и Франца Стефана, который как раз направлялся в Силезию и Моравию, где ему вскоре доложили бы о местных «воскрешениях» и попросили бы выступить посредником между университетами и академиями, чтобы добиться в конце концов от какого-нибудь ученого мужа указаний, как справиться с этой необычной ситуацией. Историк Адам Мезеш так резюмирует происходившее: «Протестантская академия в протестантском же королевстве высказала публичное недоверие и фактически унизила доклад „Visum et repertum“, чему герцог Лотарингии стал свидетелем, а после отправился в Моравию. Несомненно, Академия намеренно подготовила свое заключение, чтобы Франц Стефан отвез его с собой в Вену»20. И какими же были последствия такого унижения? А такими, что когда он узнал о распространении посмертной магии и ужасных практиках, имевших место на этот раз в северо-восточных владениях Габсбургов, то попросту промолчал. Словом, позаботился о том, чтобы новость не распространилась. Чтобы новый скандал не обрушился ни на католическую веру, ни на Габсбургскую монархию. Выходит, тишина и молчание. Фридрих Вильгельм победил.

Какой из этого следовало сделать вывод? Очевидно, что вампиры были порождением мракобесия Рима, распространявшего мрачные сказки о трупах, способных сеять эпидемии и убивать на расстоянии. Отсюда и то категоричное заключение: «В истории нашей страны или других реформатских стран о них нет никаких упоминаний». Выходит, все это выдумки – вроде легенды о женщине, погребенной заживо, которая «уже будучи в могиле, пожирала саму себя (то есть, предположительно, свои внутренние органы, из‑за чего почти все жители той же деревни умерли)»21. И уж тем более подобные истории сразу переводились в разряд небылиц, если кто-то с болезненной фантазией приписывал этим случаям дьявольское происхождение, утверждая, что та женщина была не «обычной» ожившей покойницей, а трупом, который сам демон коварно одушевил во время чумной эпидемии.

«У нас такого нет», – твердили профессора Общества, в груди которых билось реформатское сердце. Убедительно. Вот только один нюанс: случай женщины, обвиненной в аутофагии, был описан (по крайней мере, как пересказанное событие) вместе с демонологической этиологией как раз одним из их же лагеря. И отнюдь не последним невеждой в богословии. Кем? Самим Мартином Лютером. Весьма странно, не так ли? А что, если вера в беспокойных мертвецов имела какое-то отношение и к германской культуре – не важно, реформатской или нет?

Не жуй с открытым ртом

Чума – это состояние души. Так, по тонкому наблюдению Камю, солнце чумы приглушает все краски, гонит прочь все радости*, 22. Время останавливается, и прошлое являет себя миру, возвращая своих мертвецов. Идея проста: если сегодня, завтра и послезавтра люди в деревне мрут как мухи, виновата, без сомнения, проклятая сила, затягивающая живых в пахнущие гнилью могилы. А там уже их ждут те, кто ушел под землю раньше, – ненасытные к свежей плоти, пожирающие ее с хрюканьем свиней23. Эти глухие звуки, доносящиеся из недр земли, будто удары хлыста самого дьявола, предвещают чуму и задают эпидемии навязчивый ритм. Ведь чуму можно услышать – то, как она нарастает и ярится, удар за ударом24. Вот в основных чертах элементы поверья, распространенного особенно в так называемой «Germania Slavica» (как ее именует немецкая историография) или, в польском варианте, «Slavia Germanica». Речь идет об обширной территории, простирающейся дугой от Гессена до Украины. Нас же интересуют северо-восточные регионы Священной Римской империи. Оттуда просвещеннейшая Пруссия вещала всему остальному миру о том, как на самом деле устроена жизнь и насколько глупыми являются фантазии необразованных людей. Свет своих научных изысканий Пруссия распространяла как можно дальше – и на восток, и в земли Речи Посполитой. Тем не менее эти фантастические, с точки зрения пруссаков, рассказы – с небольшими вариациями – циркулировали в обозначенных землях уже с середины XV века. А может, и раньше: самый первый из известных источников (хотя еще не связанный с чумой) переносит нас в Богемию середины XIV века:

1344 год. В Левине умерла и была похоронена женщина. Однако вскоре она стала подниматься (surgebat) из могилы и душить людей, бродя по городу из конца в конец. Когда ее пронзили колом, из нее хлынула кровь, точно из живого дикого зверя. При вскрытии могилы также обнаружилось, что она сожрала больше половины своего савана, который к тому же был пропитан кровью. Когда ее попытались сжечь, дерево никак не загоралось. По сообщениям пожилых свидетельниц, чтобы разжечь огонь, пришлось использовать церковную черепицу. После того как ее пронзили колом, она все еще продолжала возвращаться, но после сожжения зло прекратилось25.

Подобные повествования сделались особенно популярными с середины XVI века, проникнув даже в городскую среду26. Речь идет о вере в существование чудовищ, которых в немецком языке стали называть schmatzende Tote («чавкающие, пожирающие мертвецы») или, со временем, – Nachzehrer (нахцерер). Так именовали тех, кого при эксгумации заставали в могиле – иной раз даже сидящими в удобной позе – за поеданием (zehren – «истощать») своего савана (а порой и собственной плоти, саванов соседей по могиле или даже самих этих соседей). Целью подобного действа было утащить за собой живых. Здесь прослеживается двойное значение слова nach – это и «после» (после такого ритуала никого не останется в живых), и Nacht – «ночь»27. Поначалу мертвецы не приходили в дома к живым, хотя со временем научились и этому. Они просто пожирали свою погребальную ткань, а через нее – будто и весь прочий мир. Все это еще раз подтверждает, что вампироподобные существа могли влиять на живых даже на расстоянии. «Nachzehrer немыслим без симпатической связи», – резюмирует Томас Шюрманн, посвятивший этим посмертным жующим монстрам важное исследование28.

С тех пор утвердился обычай зажимать челюсти всем, кто по тем или иным соображениям мог проявить посмертную прожорливость. Для этой цели использовали камень, кирпич или ком земли. Дальше – на востоке – в дело шли зерна злаков или чеснок, который применяли как средство против чумы благодаря его отпугивающему, резкому запаху. Считалось, что он действует на расстоянии и нейтрализует миазмы, вызывающие болезнь (хотя на самом деле лишь маскировал зловоние гноящихся ран или непогребенных тел). Вероятно, по этой же причине чеснок наделялся «антидьявольскими», «антиколдовскими» или «антивурдалацкими» свойствами.

Конечно, так происходило не везде29. Но в большей части Румынии эти поверья, безусловно, были распространены30. В 1885 году шотландка Эмили Джерард упомянула о чесночной силе в своих «Трансильванских суевериях», которые вдохновили Брэма Стокера31. Благодаря последнему чеснок в западном воображении стал главным оружием против вампиров – по крайней мере, литературных. В кино же вампиры чаще страдали от более зрелищных эффектов, вызванных святой водой и крестами. Со временем чеснок утратил свою силу – отчасти потому, что исчез из рациона подростков, для которых в основном и создавались такие фильмы, а отчасти из‑за своего слишком невзрачного вида: венок из чеснока казался недостаточно внушительным средством для защиты людей, которые уже массово переместились в города. Да и убивать изможденных красавцев-вампиров, живущих в роскошных виллах с видом на лес, сделалось куда сложнее – особенно в мультикультурном мире, где нечисть в итоге даже примирилась с христианской символикой32.

Между тем из‑за изменений в патосфере