Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

глубоко схожие с ними. Вспомним оборотня, который может воплотиться в вампира, может быть и его союзником, и его заклятым врагом. Их битва – метафора внутренней борьбы, отраженная в снах, трансовых состояниях или фантазиях. Битва с собственными демонами как схватка с врагом. С целой вселенной. С самим собой.

Это была война за то, чтобы все вернулось на свои места. Хотя ни сами «воины», ни их современники, возможно, не понимали до конца, что и куда должно вернуться. Ведь если ты дервиш, кружащийся в танце, тебе важно только само вращение. А если ты дерешься во сне – ты не знаешь наверняка, за что борешься. Где добро, а где зло? Быть может, в одном из сновидений стригой раздает манну небесную, а бенандант оказывается злодеем.

Потому что сон – явление по ту сторону добра и зла. В нем возможно все. И не важно, хочешь ты того или нет. И не важно, король ты или шут.

Глава шестая. Растерзанный демоном

Пожиратели савана

Вампир в Академии

Придворный шут во главе одной из самых престижных научных академий Европы? «Вот умора!» – наверняка подумал, натягивая армейские сапоги, король-солдат Фридрих Вильгельм I. Он терпеть не мог тех, кто терял время в библиотеке вместо поля боя, и, едва взойдя на прусский трон, урезал финансирование Королевскому научному обществу. Бедного Лейбница – вернее, вампиризированного, если учесть своеобразные нравы того времени, – это заставило бы перевернуться в гробу. Всего два года назад он достойно занимал пост президента, пока в 1716 году не отправился в мир тех, о ком не говорят ничего, кроме хорошего.

Не то чтобы Якоб Пауль Фрайхерр фон Гундлинг, посмешище при дворе короля, слыл бескультурным и необразованным человеком. Напротив, он был историком, умело льстившим тем, кто заказывал ему труды. И это вполне устраивало Фридриха Вильгельма. Но больше всего королю нравилось, что этого бедолагу можно выставлять на позор ради хохота друзей. Где же происходило сие «благородное» действо? Да вот хоть в Табачной коллегии. При покойном отце короля, Фридрихе I, это был клуб для светских бесед, куда, впрочем, допускались и дамы. Однако при Вильгельме I высокое собрание превратилось в сборище пьяных вояк, ищущих развлечений, грубых шуток и повода подраться.

И здесь Гундлинг стал идеальной жертвой. Известен, к примеру, случай, когда ему поручили произнести речь за и против существования призраков. Он же напился до беспамятства – так, что его пришлось нести в покои. Там его поджидал «призрак», покрытый простыней. Он выскочил из темноты у самых ног Гундлинга, и тот – от страха и неожиданности – завопил, точно одержимый. Каков розыгрыш! Или вот однажды «коллеги», воспользовавшись его обычным пьяным состоянием, тайком выкрали у него ключ камергера и повесили ему на шею другой ключ – огромный, вырезанный из дерева. Еще Гундлингу как-то подсунули одетую в его же одежду обезьяну, выдав животное за его сына, и заставили целовать ее. А вечер, когда ему в кровать подложили двух медвежат – просто, чтобы напугать…1

Список унижений и побоев можно продолжать долго. Но в этом нет никакого смысла. Да и несправедливо это по отношению к Гундлингу, который страдал от подобных выходок. Настолько, что даже попытался сбежать, но его поймали и силой вернули во дворец, ибо без разрешения никто не мог оттуда уйти.

«Когда мир был на пять веков моложе, все жизненные происшествия облекались в формы, очерченные куда более резко, чем в наше время. Страдание и радость, злосчастье и удача различались гораздо более ощутимо; человеческие переживания сохраняли ту степень полноты и непосредственности, с которыми и поныне воспринимает горе и радость душа ребенка». Так начинается классический труд по истории Средневековья, объясняющий, что нынешние эмоции – лишь бледные потомки страхов прошлого, когда ночной ужас сжимал грудь, а праздничная эйфория вызволяла из лимбической системы первородные, самые примитивные реакции*, 2. И между этими полюсами – лишь пустота, повторяющаяся обыденность. Именно в таком эмоциональном контрасте, а не в научных теориях кроется ключ к пониманию веры в вампиров.

Впрочем, в 1718 году Гундлинг все же был назначен президентом Королевского общества наук и даже пытался там работать. Но в 1731‑м он скончался от язвы желудка. Наконец-то покой? Нет! Его труп сделали объектом насмешек, выставив в бочке («Судьба всех пропойц вроде него!» – пояснили они без тени стыда) на шутовских похоронах, которые даже собутыльникам Гундлинга показались истинным издевательством. Среди прочих на похоронах был и эссеист Давид Фасман, приятель Гундлинга по Табачной коллегии. Он произнес надгробную речь… а затем занял его пост. Впрочем, ненадолго, что лишь доказывало, насколько тяжелой была эта должность. Вскоре Общество осталось без руководства.

19 января 1732 года, в то время как мир уже готовился узнать о «воскресших» из Медведжи, монарх, оставив пост президента вакантным, назначил вице-президентом последнего из своих лакеев – бывшего австрийского монаха, перешедшего в лютеранство, – Отто фон Грабен цум Штайна. Эта история любопытна тем, что Фридрих Вильгельм поставил во главе научного собрания (а ведь оно, по крайней мере в теории, должно было развеять мрак обскурантизма) человека, которого годом ранее оштрафовали на огромную сумму за его двухтомный труд «О царстве духов», в итоге запрещенный и изъятый из обращения как рассадник суеверий3. Король, словно нарочно, демонстрировал презрение ко всем этим «профессорам»4.

Завершает ту череду мрачных событий еще одна кончина: в конце 1731 года христианской смертью почил Фридрих Людвиг, сын герцога Вюртембергского Эберхарда Людвига, который таким образом остался без прямых наследников. И вот принц Карл Александр, генерал-губернатор Белграда и сербских земель, внезапно осознал, как ему повезло: будучи кузеном герцога, он мог теперь претендовать на престол5. Чтобы подготовить почву для своего восхождения на трон, Карл Александр отправился в путешествие по протестантским дворам Священной Римской империи, где – еще до публикации в Glaneur historique отрывка из «Visum et repertum», вызвавшей международные споры, – рассказал о том «перевернутом мире», которым ему довелось управлять. Там, начиная с событий в Кисильеве, ему приходилось проводить расследования, удовлетворяя как жалобы местных жителей, так и запросы центральных властей6. Кровавое «Рождество воскрешения» в Медведже стало главной темой этих светских бесед. «Боже упаси и избавь, но что это за истории, Ваше Высочество?» Вскоре благодаря дипломатическим информационным каналам новость достигла главных европейских столиц7.

Карл Александр, к примеру, поделился своими страхами и опасениями в Штутгарте, чем вызвал живейший интерес8. А также и в Берлине, на встрече с Францем Стефаном, герцогом Лотарингии, Бара и Тешена. Последнее из упомянутых герцогств находилось в Силезии, давно страдавшей от ветров той самой «посмертной магии». Именно с поддержкой Франца Стефана – гаранта будущего баланса сил в Центральной Европе благодаря его близости к Карлу VI Габсбургу, австрийскому эрцгерцогу и императору Священной Римской империи, – Карл Александр, вооружившись докладом Флюкингера, добился одобрения Фридриха Вильгельма на свое восхождение на трон9. Так вампиры были допущены ко двору Пруссии.

Вполне вероятно, что именно тогда, или, во всяком случае, в те дни, Фридрих Вильгельм впервые услышал о сербских возвращенцах. Можно только представить себе, как он нахмурился. Монарх на самом деле презирал все эти слезливые истории о мертвецах, ведьмах и похотливых демонах. Но еще больше его раздражали решения, принятые периферийными судами без запроса разрешения у столицы. Культурные дебаты тоже, казалось, подталкивали к менее снисходительному отношению к верованиям, которые теперь считались пережитком прошлого. Еще в 1701 году в своей проницательной диссертации «О преступлении колдовства» юрист и философ