Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

людям100. Примитивная вера, только вот она актуальна и сегодня. Стоит подумать, насколько неестественной и в целом ограниченной рамками отдельной эпохи является идея монолитного индивидуального сознания. Идея «сущности, созданной Богом, идея бессмертной души, мыслящего субъекта, который судит о реальности и истине»101. Представление, далекое от интуитивного познания мира. И уж точно не разделяемое всеми безоговорочно за пределами проповедей и трактатов некоторых философов.

«Лишь временами нас посещает душа. Никто не владеет ею вечно и неизменно», – писала Вислава Шимборска102. А может, этих душ сразу несколько? К примеру, я хочу сделать одно, но делаю другое; то я в полном сознании, то нет; то я действую одним образом, то другим; я не понимаю, как «работает» мое тело, но каждый орган знает, что ему «делать», будто внутри меня прячется крошечный инструктор. Все это может создать впечатление, что в человеке несколько душ. Вот почему некоторые образованные люди даже в «просвещенной» Западной Европе, следуя Платону, рассуждали о трехчастной душе. Или же, во избежание богословских споров с предсказуемо опасными последствиями, размышляли, на манер Аристотеля, о функциональных аспектах единой духовно-физиологической поведенческой модели103. Так же, только гораздо позже и руководствуясь совсем иными основаниями, мыслил и Фрейд, препарировав человеческую психику. Потому «я» – это не всегда я.

Люди прошлого уже догадывались, что психофизическая идентичность каждого из нас может быть результатом взаимодействия сил, создающих свою особенную экосистему. Более всего это касалось тех, кто практиковал магию и одновременно находился в разных местах и состояниях: жизни и смерти, бытия и небытия. И то, что эти силы принято было называть «душами», проистекало из концептуального аппарата и лексикона той эпохи. Проще говоря, люди оперировали терминами, переосмысленными христианством. И идея о том, что вампироподобный человек имеет две души – что-то вроде раздвоения личности, если говорить современным языком, или двойственного способа взаимодействия с миром, – не казалась странной и нелепой. Более того, подобное представление не слишком далеко ушло от идей, которые признавала западная медико-философская культура Нового времени104.

Склонность к вампиризму, стоит добавить, не обязательно была врожденной. Посвящение в магическое существование могло произойти и позже – например, в промежутке между рождением и крещением, когда человек уже явился на свет, но еще не стал христианином. Такое состояние неопределенности знакомо даже Иисусу: каждый год он переживает его между Рождеством и Крещением. Нередко вину за зловредное вмешательство возлагали на повитух и кормилиц. Во многих культурах бытовало представление, что эти женщины, которые на время брали на себя роль матери, были будто бы стражницами на границе между жизнью и смертью, между телом и духом и могли влиять на судьбу младенцев и даже «перерождать» их в неких страшных формах, подменяя другими детьми – слабыми, больными, с замедленным развитием, пребывающими в мире вечного тумана105. Такие дети с виду оставались прежними, но были уже совсем иными. Как в пронзительном тексте Луиджи Пиранделло «Легенда о подмененном сыне»106. Примечательно, что в некоторых культурах допускалось избиение «подменыша» до смерти – с целью вернуть «подмененного». И, возможно, в суде это даже служило оправданием убийства младенцев, чей облик не соответствовал ожиданиям107.

Можно предположить, что демонизированные образы повитух и кормилиц имели нечто общее с древними мифологическими персонажами – месопотамскими демонами, нападавшими на новорожденных, или – из более близкой по времени эпохи – римскими стригами – мучительницами детей и покойников108. Особенно это касается их антропоморфной разновидности – ведьм. Как отмечает Лаура Керубини в работе, посвященной римским strix, «между античными striges и современными ведьмами проложен воображаемый мост, созданный из общих черт этих персонажей: и те и другие летают по ночам, практикуют пограничные состояния и перевоплощения в животных, а также замечены в детоубийстве и каннибализме»109.

Однако повитухи и кормилицы не высасывали кровь младенцев в попытке их «вампиризировать», что можно было бы предположить, следуя порой излишне надуманным аналогиям со стригами. Тогда как они это делали? «Да все же ясно: через обряд посвящения дьяволу», – именно так, по шаблону ответили бы теологи. И тем не менее этнографические источники сообщают, что подобное действие вполне могло осуществляться через заклинания, то есть с помощью особенных жестов и звуков110. Эта версия зазвучит еще убедительнее, если мы вновь перенесемся «под сень Карпат»111. В румынском языке глагол a striga означает «кричать» и обладает яркой звукоподражательной окраской. Латинское существительное strix (вне зависимости от его спорной этимологии) также отсылало к звонкому акустическому образу112.

Именно эта звуковая характеристика объясняет шумовые эффекты при появлении стригоев и прочих подобных сущностей, которые визжали и кричали по ночам; также становится понятна и природа защитных ритуалов против них, например во время «Ночи святого Георгия» (Sângiorz), когда бой барабанов, звуки рожков и флейт должны были отпугнуть нечисть (таким образом, звуки изгоняли звуками); наконец, проясняется и как повитуха или кормилица могла приобщить новорожденного к отряду этих особых существ – просто накричав на него113. Итак, круг замкнулся, и теперь мы понимаем, что в «мире магии» звуки воспринимались как средство взаимодействия с потусторонним.

Рассуждать о «появлении» вампира на свет можно бесконечно долго. Также и о его уходе из жизни. Да, похороны были еще одним ключевым моментом, ибо смерть повсюду понимается как «второе рождение, которое, в отличие от первого – случившегося естественным путем – должно быть создано с помощью ритуалов»114. А то, что первое рождение тоже непростой процесс, требующий посторонней помощи, – это уже другой вопрос. В любом случае, если все погребальные обряды не были совершены должным образом, факт смерти словно бы не признавался. Время между последним вдохом и погребением считалось крайне важным, именно поэтому требовалось, чтобы кто-то всегда находился рядом с телом и следил за ним, дабы ничего не случилось. И ни в коем случае нельзя было уснуть: люди не смыкали глаз пред покойником, даже если для этого им приходилось рассказывать друг другу забавные истории, придуманные на ходу115.

А что все же могло произойти? Да что угодно, ведь, согласно народным поверьям, душа умершего еще некоторое время оставалась связанной с телом: дуновение ветра, пробегающее животное (особенно насекомое, курица или, что хуже всего, кошка), пламя, коснувшееся покойного, незавешенные зеркала и отражающие поверхности, неперевернутая посуда – все это могло перехватить на лету, запутать, привлечь и удержать легкую душу-дыхание в тот миг, когда она выходит изо рта. Все это могло помешать душе отправиться туда, где ей и следует быть116.

Нелепые суеверия «вампирофобов». Можно бы подумать, что эти верования обитали только в Восточной Европе117. Но нет. К примеру, Пьеро Кампорези давно уже сообщил, что подобные суеверные представления были распространены и в Италии. Причем настолько широко, что даже Церкви пришлось вмешаться. Правда, результат этого вмешательства неизвестен. В епископском документе XVI века перечисляется ряд странных практик, и все они значатся запрещенными. Среди прочих есть и такое обрядовое предписание: «Не подобает разбирать крышу дома из страха, что душа умирающего не покинет тело»118. Сегодня мы закрываем глаза и рот умершим. Как нам кажется, из приличия и уважения. Но в прошлом, возможно, это делали из страха – чтобы покойники не смотрели на живых, чтобы их душа не передумала и не вернулась в этот мир119. Пол Барбер, создавший фундаментальный труд по истории и этнографии посмертных явлений в Восточной Европе, составил впечатляющий список возможных причин и признаков вампиризма или паравампиризма. И это, безусловно, то исследование, на которое стоит ссылаться120.