Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

зла. Без вариаций и допущений. Но еще вернее будет отметить, что все они – просто обладатели магических способностей, безотносительно того, что со временем их характеристики решительно склонились к той или иной полярности, превратив каждого из них либо в «спасителя», либо в «главного врага общества». Для примера вспомним знакомых уже кресника и вукодлака (krsnik и vukodlak). Первый лучше вписывался в христианские модели и, будучи языческим божеством, ассоциировался с фигурой Иоанна Крестителя, сделавшись носителем добра. Второй же был обречен на демонизацию87. Черное и белое.

Однако, как уже упоминалось в начале главы, предполагаемые морои могли обитать на окраинах поселения, которое тем не менее не спешило избавляться от них. Общество оставляло их в живых, что невозможно представить в случае, если бы оно считало их исключительно носителями несчастья. Напротив, старейшины и власти, судя по всему, стремились к тому, чтобы этих странных существ воспринимали как кого-то особенного, несмотря на высокомерное отношение к ним австрийских чиновников. Не говоря уже о живых стригоях, которые за соответствующую плату могли раздобыть «манну», дарящую красоту женщинам, силу – мужчинам, а полям – плодородие. И не важно, что эти дары были отняты у других88. Вспомним и про упырей (oburi) – разумеется, живых, – называвших себя ведьмами и колдунами. Как сообщает Эвлия Челеби, упыри были просто несчастными людьми из соседних деревень, которых убивали, стремясь выправить ситуацию у себя дома. Логика была таковой: если в какой-то общине распространялась болезнь, то следовало отправиться в соседнее селение и найти там виновного. А после наказать его.

Где проходит граница между добром и злом? Человек не всегда знает ответ. И потому порой он полагается на подсказки. К примеру, цветовые. В этом контексте, возвращаясь к амниотическим оболочкам, напомним, что белый цвет считался более благоприятным, чем красный. Однако на практике оценка цвета «рубашки», который не всегда легко определить, могла выходить за пределы колориметрии, и зависела скорее от восприятия и решений общины. Итак, «рожденный в рубашке» для одних был счастливчиком, провидцем или шаманом. Считалось также, что его благословила Дева Мария, сделав неуязвимым для свинцовых пуль. Лучше и не придумать. Только вот для других он был вампиром. А для третьих – охотником на вампиров и прочих невиданных чудовищ89. Находились и те, кто называл такого новорожденного оборотнем, который – и это уже не удивляет – делил с вампироподобными множество врожденных и перинатальных признаков, вплоть до того, что в какой-то момент становился неотделимым от сонма кровожадной нечисти. И здесь нет смысла повторять историю вукодлака90.

Отстранившись от столь разных представлений, в сухом остатке мы получим то, что «человек, будто бы покрытый при рождении еще одной кожей, наделен магической способностью изменять свой облик по желанию и тем самым властвовать над пространством и временем. Он обладает вторым измерением, но не имеет единой формы»91. В связи с этим вспомним мороя – если вдуматься, весьма трогательного – того самого, который пытался сделаться невидимым пред изумленным Талларом, не знавшим, что и думать о такой наивной дерзости этого создания.

Впрочем, были и другие случаи. Упомянутый прежде Пьер де Нуайе сообщает, что в Польше еще одним неопровержимым доказательством вампирической природы считали рождение с уже прорезавшимися зубами – признак того, что новорожденная нечисть готова к своим кровожадным свершениям. Это поверье, судя по всему, было довольно распространенным, если учесть, что слово «дампир» (о котором мы говорили выше) может происходить от албанского dham – «зуб» и означать «того, кто пьет кровь, прокусывая кожу зубами». Но и на этот счет нет устоявшегося мнения. Проще говоря, споры здесь бесконечны. Однако несомненно то, что, когда рождался ребенок с признаками «пограничного» состояния, община прибегала к ритуалам «приручения» сил, обитавших, как полагали, в теле младенца. Над новорожденным читали заклинания, произносили благословения. В случае с «рубашкой» (родильной оболочкой) все было относительно просто: ее снимали, освещали и сохраняли. Иногда ее фрагмент зашивали под мышку младенца. Или просто прятали в надежном месте, чтобы ее повзрослевший хозяин при необходимости, прикоснувшись к ней, мог сделаться невидимым. Наконец, «рубашку» использовали и как магического «двойника» вампироподобного существа, чтобы, к примеру, по достижении ребенком семи лет отвести от него проклятие, предав его вторую кожу огню. И снова это число – семь.

Манипуляции с зубами оказывались куда сложнее. Хотя бы потому, что это были молочные зубы, которые и без прочих усилий выпадают со временем. Нередко именно этот признак становился прологом к трагичной судьбе младенца92. В обществе, где ежечасно боролись за кусок хлеба и где, согласно пословице, «хорош тот день, когда умирает ребенок», таких детей иногда в самом деле оставляли умирать93. Или попросту убивали, чтобы те не мучились. Так люди пытались избежать несчастья и позора для всей семьи. Это продолжалось вплоть до недавнего времени. До абсурдно недавнего. Польская газета 1933 года сообщает:

Несколько дней назад у местного крестьянина Марцина Сохи родился сын. <…> Ребенок выглядел необычно: он появился на свет с несколькими зубами, а в последующие два-три дня у него прорезалось еще несколько зубов. Новорожденный также стал необычайно быстро расти. Среди местных жителей поползли слухи, что сын Сохи – демон-стрига. После того как жители деревни осмотрели ребенка, крестьянину настоятельно посоветовали избавиться от него, пока он не навлек беду не только на свою семью и родственников, но и на все поселение. Под влиянием этих наветов Соха и сам стал подозревать, что ребенок обладает страшным даром и преувеличил значение отдельных событий, которые в ином случае остались бы незамеченными. В итоге Соха взял топор и одним ударом отрубил ребенку голову. Новость дошла до властей, отец-преступник был арестован94.

Две души, два сердца

Один, но не один. Человек с таинственным двойником. Именно так и следует представлять типичного магического персонажа. И «рубашка», в которой он родился, служила доказательством его инаковости. Порой рассказывали даже, что в груди такого человека – родился ли он в амниотической оболочке или нет – бились два разных сердца, связанных с двумя разными душами95. Подобно тому как, по представлениям того времени, это было устроено и у шаманов, которым иной раз приписывали каннибализм – но не физический, а энергетическо-духовный96. Однако, предвосхищая возражения, напомним, что перед нами всего лишь сравнение и оно никоим образом не подразумевает общего происхождения упомянутых персонажей97.

Одна из двух душ могла покидать тело и путешествовать в человеческом или животном обличье, да к тому же в других измерениях. И все это пока тело вампира спало либо пребывало в измененном состоянии сознания98. Никаких сомнений в том, что эта блуждающая душа так или иначе оставалась привязанной к телу даже после смерти, отвечая за его воскрешение post mortum. В христианизированной переработке данного поверья объяснялось, что одна душа была доброй, а другая – злой. И чтобы нейтрализовать вторую, требовалось таинство конфирмации (что напоминает некоторые обряды экзорцизма, проводившиеся над возвращенцами). Этот нарратив, вероятно, возник, когда люди стали задумываться, зачем вообще нужен такой обряд, который можно растолковать как второе крещение. Так, собственно, конфирмация и стала крещением второй души99.

Так что же это за убежденность в существовании двух душ в одном теле? Не более чем примитивный домысел? Возможно, так и есть, если считать такую веру наследием более древней культуры, где, как предполагалось, каждый (а не исключительно «рожденные в рубашке») потенциально мог впасть в некое трансовое состояние и «раздвоиться». Способность, которую позже приписывали лишь особенным