Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

Как видно, не только морои и вулколаки встречались и среди живых, и среди мертвых. Упыри, которых мы уже встречали на границе Украины и Польши, тоже зачастую пребывали в добром здравии. «Вампироиды», еще не перешедшие в мир иной, были замечены и в других культурах Восточной Европы. Судя по источникам XVIII века, случаи с «живыми» упырями встречались и раньше, но утверждать это наверняка все-таки сложно. Как и прочие из рода кровососов, упыри считались маргинальными персонажами, которых обычно обвиняли в бедах и несчастьях. Однако стоило их должным образом укротить, подкупить или принудить, как они могли оказаться полезными – например, восстановить в селении порядок и вернуть спокойствие. И все благодаря их исключительным способностям, признаваемым как при жизни, так и после смерти.

Идея о том, что в основе мифа о вампире – не покойник в гробу, а вполне себе живой человек, звучит несколько странно, но тем не менее она имеет смысл. В работе о болгарских возвращенцах Брюс А. Макклелланд предположил, что слово «упырь» (появившееся, как мы помним, в XI веке и не имеющее доказанного происхождения) изначально могло быть прозвищем для членов религиозной группы – возможно, языческой, со временем ставшей меньшинством и осужденной Православной церковью74. Хотя эта гипотеза остается спекулятивной, интересна сама мысль о том, что упыри изначально могли быть представителями некой социальной группы, демонизированной с приходом христианства, то есть живыми людьми, которые практиковали особые ритуалы, из‑за чего позже подверглись гонениям как еретики. Помимо прочего, им приписывалась способность возвращаться в мир живых после смерти и приносить засуху и беды75.

Вопрос пока остается без ответа. Эта гипотеза не раз подвергалась жесткой критике. Однако, независимо от лингвистической достоверности происхождения лексемы «упырь», тезис Макклелланда верно указывает на то, что на востоке – от Польши до Болгарии – существовало явление, которое западное общество позже узнало как magia postuma – «посмертная магия». Это выражение, используемое здесь в общем смысле, имело весьма ограниченную коннотацию: для народов рассматриваемого региона magia postuma могла быть не чем иным, как загробным продолжением прижизненных оккультных практик, более понятных и знакомых нам как magia in vita. Магия. Вот он, ключ к возможной разгадке. Разнообразные «вампироиды» практиковали ее – по крайней мере, в тревожных рассказах соседей. Но откуда вдруг у них взялись силы, сохранявшиеся и после смерти? Все дело в том, что, в отличие от западных ведьм, которые якобы заключали договор с дьяволом, упыри, вулколаки, стригои и морои в большинстве случаев уже рождались с магическими способностями. Они не выбирали участь «особенных людей». Их судьба была предопределена.

Признаки их «особого статуса» определялись общинами – у каждой был свой набор качеств, помогавших выделить нечисть из прочих людей. В румынских источниках, к примеру, встречаются предостережения, касающиеся седьмого подряд мальчика или девочки, рожденных у одной матери. Или седьмого ребенка у седьмого же ребенка в семье. И снова перед нами магия – на этот раз – числа семь. Позже мы увидим, с чем это связано. Также подозрительными считались люди с небольшим хвостоподобным выростом, со светлыми (особенно голубыми) глазами. В начале прошлого века, проводя важное фольклорно-этнографическое исследование в Греции, филолог Джон Кутберт Лоусон, у которого как раз таки были голубые глаза, отмечал, что, увидев его впервые, люди часто крестились76. Пугала их и светлая кожа, и рыжие волосы. А в Польше, например, бытовало выражение «красный, как вампир» – о тех, кто краснел от стыда или от выпивки. И вампир в данном случае вовсе не являлся бледным, как в знакомых нам книгах и фильмах, а, напротив, представал с румянцем на щеках. Так или иначе, многие его признаки связывались с кровью, той самой, что скапливалась в могилах упырей. Красный цвет накладывал печать ужаса даже на тех, кто «родился в рубашке», то есть заключенным в неразорванный амниотический мешок, который по тем или иным причинам оказывался окровавленным77.

Получается, если красная «рубашка» сулила беду, то белая – благо? В теории – да, но все зависело от контекста. В первую очередь, потому, что цветовое различие не везде считалось определяющим. К примеру, по представлениям кашубов, сама рубашка уже помещала новорожденного в пограничное состояние между жизнью и смертью78. Подобные верования встречались и в других местах79. Так, во фриульских общинах были известны бенанданти, которые, судя по всему, не являлись вампирами в строгом понимании (впрочем, если под вампиром подразумевать Дракулу, то таких кровопийц и вовсе не существовало). Бенанданти, напротив, во снах сражались за плодородие полей. И это, безусловно, можно считать благом. Однако воевали они с «колдунами» – родственниками стригоев, вампиров и прочих подобных существ, которые на расстоянии вытягивали из земли ее силу, кстати, очень напоминавшую «манну». Все это помещает бенанданти в единое повествовательное пространство с их противниками. В том особенном мире порой лишь от точки зрения зависело различение добра и зла и то, где «светлый» персонаж, а где «темный»80.

В нашем же случае мы имеем в виду не только точку зрения инквизиторов, связавших бенандантов с ведьмами, против которых обвиняемые и сражались, предъявив тем самым «красноречивое свидетельство распада, произошедшего внутри мифа»81. Также нас интересует и мнение отдельных историков, которые слишком резко разделяли дарителей блага и приносящих несчастья, забывая о том, что именно сама эта борьба меж ними и была, выражаясь возвышенно, движущим фактором бытия82. Придавала жизни импульс. Вероятнее всего, мало кто из тех историков задумывался о том, что в определенных традициях такие «особые люди» вступали в магическое взаимодействие – будь то танцы, обряды или же состязания – только с себе подобными: вампир – с вампиром, стригой – со стригоем, упырь – с упырем, оборотень – с оборотнем, ведьма – с ведьмой, талтош (венгерский маг-шаман) – с талтошем и т. д.83 Поединки магических существ – реальных или воображаемых – оказывались, как правило, внутривидовыми.

Безусловно, как мы уже успели заметить, порой вампироид одного вида сражался с представителем другого (например, вукодлак с кресником). Но тот, «другой», скорее всего, был идентичным персонажем только из иной – зачастую ближайшей – местности, жителям которой он представлялся положительным героем, в то время как для их соседей был врагом. И наоборот. Победитель же завоевывал счастливую судьбу для своей общины, а соседней доставалась горестная участь84. Но если бы мы наслали на наших недругов черную тучу с градом, разве бы она не обрушила на них свои ледяные стрелы? И разве дьявол в конечном счете это не божество-покровитель наших врагов?

Возможно, инквизиторы не сильно и ошибались с такими персонажами, как бенанданты, хотя, конечно, по совершенно иным причинам, чем те, на которых они основывали свои выводы. Вампироидов и бенандантов объединяло то, что представители обеих групп зачастую являлись магами-сновидцами или, в широком смысле, колдунами. С той лишь разницей, что бенанданты сражались в состоянии сна на благо общины. Они неустанно повторяли это, зарабатывая себе репутацию положительного героя. Однако давайте на мгновение выйдем за рамки их повествования и спросим себя: есть ли в этом мире кто-то, кто по-настоящему способен контролировать динамику и цели своих снов? «Слова носят линейный, дискретный, последовательный характер; они нанизываются одно за другим, как бусины четок <…> Множество слов, звучащих одновременно из одних уст, – это невозможно», чего не скажешь про визуальные формы и образы сновидений85. «Феномен непременного существования антиподов не является condicio sine qua non – чем-то, без чего невозможно обойтись. По мнению некоторых исследователей, он, вероятно, возник в более поздний период»86.

Безусловно, можно сказать, что наши персонажи – представители либо добра, либо