Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

и истории. Происходило будто новое обращение в язычество – как в случае с нахцерером, чей образ все еще навевал страх на сельских жителей, несмотря на то что церковники назвали его не более чем суеверием. Те же церковники, что некогда поддерживали ужас перед жующими саван мертвецами.

Мы не знаем точно, когда подобное случилось со стригоями: все наши свидетельства – из этнографических исследований второй половины XIX века125. К тому времени то же самое слово «стригой» (в женском роде – стригоайкэ (рум.)) снова обозначало не совсем человеческую фигуру – возможно, некоего мага, впадающего в измененные состояния сознания. Он мог быть живым, но при этом казаться мертвым; и быть мертвым, но при этом выглядеть как живой126. Интересно, что дьявол, навязанный культурам, у которых и без того хватало пугающих существ, почти исчез из историй про стригоев. Или, во всяком случае, он стал лишь одним из действующих лиц перенаселенного мифологического универсума и утратил ту монополию, которую за ним стремилась закрепить Церковь. Нормативная культура навязывала имена, к примеру, стригой, а не вырколак, но люди все равно наполняли эти названия традиционными образами и новыми историями.

Явившись с запада, дьявол столкнулся с противоборствующей таинственной силой природы. На какое-то время эта сила поддалась ему, обретя облик возвращенца с того света. И они существовали – рука об руку, – веселясь, рассказывая друг другу истории о ведьмах и устраивая людям злые шутки. Но потом каждый пошел своей дорогой. И та лесная сила вновь сделалась тем, чем и была, – живой, мертвой, неистовой, кто знает, какой еще. И, позабыв о Сатане, она стала жить по своему разумению.

Сухое и влажное

Бесконечными проповедями о дьяволе церковники доводили напряжение до предела. Они сеяли ужас, полагая, что «Kyrie eleison» подействует так же, как эксгумация. Но, очевидно, это было не так. И потому именно в Новое время, когда теологизация дискурса достигла пика, страх, судя по всему, тоже разгорелся сильнее всего.

Церковные интерпретации обеспечили ведьмам приоритетный доступ к миру вампиров в широком смысле, тогда как ранее с тем же правом на это могли претендовать и другие теологически уязвимые категории (самоубийцы, отлученные от церкви и т. д.), не находившиеся, однако, в фокусе навязчивых идей западных Церквей, а также группы, о которых теология и вовсе предпочитала молчать (рожденные в «вампирские дни», седьмые сыновья седьмых сыновей и пр.). По сути, одни истории подсвечивались больше, чем другие. Этому способствовала и семантическая путаница, сложившаяся вокруг слова «ведьма».

Традиционно считалось, что после смерти возвращались именно те, кто при жизни занимался магией, будучи при этом отмечен особыми перинатальными или околосмертными знаками. Такие люди верили, что обладают магическими способностями, которые могли проявляться при жизни или же ждали своего часа после смерти. Так ли это происходило всегда – другой вопрос. Но изначально дьявол не имел к истории с ведьмами никакого отношения, потому как в их ряды вступали только по судьбе, а не по желанию и вне зависимости от понятия греха127. Теперь же провозглашалось, что все эти люди, связанные с магией, – мужчины и, чаще всего, женщины, движимы асоциальной злобой. Что их сверхъестественная сила – от дьявола, который в конце концов принимал их же облик, чтобы устрашать слабых духом. Таким образом, тысячелетняя народная культура, едва ли знакомая с дьяволом, оказалась демонизированной.

То там, то здесь связь между возвращенцем и его врожденными (и, отметим, невольными) магическими способностями ослабевала, как, кажется, случилось в Медведже. В других контекстах, например в Греции, идея связи с магией при жизни и вовсе не развивалась: там причиной возвращения считалось отлучение от церкви. Медленнее всего исчезало представление о том, что неразложившийся покойник несет проклятие, связанное с нечистотой его прижизненных помыслов или с незавершенностью важного дела.

Наконец, во время массовых эксгумаций в период эпидемий обнаружение нетленных тел морально чистых людей или крещеных младенцев привело к «оправданию» нахцереров и подобных существ, а затем – к натурализации возвращения. Стоит учесть, что теологическая фаза этого явления совпала с эпохой Нового времени, тогда как сами эти верования и практики были гораздо древнее, особенно у славян.

С XVI века вдоль «европейского пояса вампиров», несмотря на локальные вариации, прослеживалась убежденность в том, что мертвые могут действовать в своих собственных телах128. Примечательно, что этот феномен демонстрировал градацию: при движении с запада на восток возвращенцы становились более «влажными» (за исключением Греции), а с востока на запад – более «сухими». Почему? Здесь – настоящий простор для выдвижения гипотез. Начать можно с того, что в германских землях из‑за строгого контроля властей и – соответственно – редких эксгумаций тела успевали частично высохнуть. Возможно, на мифотворчество повлияли ведьмы-людоедки, которые именно пожирали, но не пили. Да, вроде бы все так. Но за этими образами кроется и нечто другое, поважнее и пострашнее: призрак голода и представление, что болезни происходят в том числе от него. Ведьмы-людоедки и нахцереры (а изначально и некоторые вырколаки) вгрызались в своих жертв – будто спящие проецировали на сон собственные муки голода. «Когда кто-то умирал от этой причины, крестьяне говорили: „Стригон его сожрал“»129 Похоже, в таком же ключе стоит читать и свидетельство Буркарда о ведьме: ибо голодный видит во сне еду. Или себя – съеденным. Особенно если голод вызывает спазмы и острую боль (не отсюда ли частый сюжет, о котором сообщали сновидцы, – будто кто-то вгрызается им в живот или терзает плоть изнутри). Вспомним, кстати, и паразитарную теорию болезней. В обществе, где медицина была бессильна, люди жили с болями, которые сегодня показались бы невыносимыми. В качестве примера достаточно привести страдания от гнилых зубов – обычная беда прошлых веков.

В отличие от коллег-возвращенцев из славянских культур (особенно восточных, чуть менее – западных и южных), занятых привлечением на расстоянии разного рода влаги (дождя, росы, молока, крови и даже тепла, необходимого для роста семян), нахцереры и прочие похожие существа отличались, напротив, жадностью до тяжелой пищи130. Эта их ненасытная посмертная трапеза связана, вероятно, с голодом и эпидемиями, опустошавшими Центральную Европу в Новое время – именно тогда, когда фигура жующей ведьмы исполнила свою драматичную «лебединую песнь». Мертвые словно соревновались с живыми за еду, превращаясь в подземных демонов-свиней. И свидетельством тому был их цветущий раскормленный вид, судя по рассказам эксгуматоров131. Не только сон разума порождает чудовищ. Но и голод. Именно он распахивал пасть этих монстров, иной раз насильно засовывая туда и саван.

Славянский мир, впрочем, гораздо сложнее. Одна из первых неожиданностей, с которой сталкивается новичок, изучающий русский язык, – это наличие у существительных категории одушевленности и неодушевленности. И, как ни парадоксально, к первой относится «мертвец». Конечно, эта категория весьма условна, и логика данного исключения заключается в том, что мертвец когда-то был живым человеком. Тем не менее ситуация, нельзя не отметить, любопытная132.

Самое раннее упоминание о возвращенце в славянской культуре относится к XI веку: русская летопись* описывает событие 1092 года в Полоцке, где во время эпидемии люди слышали странные звуки – сначала только ночью, потом и днем. В конце концов их истолковали как проезд навьих всадников – душ мертвых или демонов. Как они выглядели и кем были на самом деле, никто не знал, ведь они оставались невидимыми. Однако в том же году случились многие бедствия, и, наверное, самое страшное из них – засуха133.

И это ключевой момент: чем ближе к Украине и России, тем чаще мертвые оказываются связаны с дождем (или холодом). Вероятно, корни такого представления уходят в дохристианское понимание загробного мира, как пространства, отделенного от мира живых – водой, которую мертвые не могли преодолеть. Поэтому пепел, оставшийся после сожжения вампира, развеивали по реке