Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

распространилась (или, по крайней мере, сохранилась). Здесь, где божественное вмешательство в создание чудес считалось чем-то архаичным, кровь мертвых часто описывали как «естественно» кипящую от ярости при виде убийц, ведь «в каждую рану вложен окровавленный язык»42.

Однако полностью исключать чудесную природу подобных кровоточений не спешили. Более того, в склонности (или нежелании) видеть в этом чудо можно усмотреть этнорелигиозный раскол в трактовках явления. Со своей стороны, католики, опиравшиеся на римскую правовую традицию, чаще сомневались в этом обычае с недоказанным обоснованием. А если и принимали его (как во Франции), то склонялись к чудесному объяснению: мол, Бог действовал напрямую43.

Точно так же, напрямую, Он действовал и в случаях временных воскрешений детей, умерших до крещения. Церковная доктрина осуждала такие «воскрешения», однако же народная культура их принимала. Показательно, что святилища «временного воскрешения» – святилища, где можно было крестить ожившего на мгновение ребенка, – продолжали работать в католических регионах, тогда как в протестантских их быстро упразднили44. Стоит добавить, что временные воскрешения по своим проявлениям могли быть похожи на кровоточения из ран. Об этом свидетельствует английский писатель Томас Норт, совершивший в 1555 году путешествие по Италии и пересекший Альпы: «Прибыв в церковь около четырех часов дня, я увидел мертвого младенца, лежащего на доске перед образом Мадонны, и старуху, которая молилась над ним, держа зажженную сальную свечу и поднос с зернами и травами – дар Богородице. Я спросил ее по-французски, что она делает. Женщина ответила, что ребенок этот родился мертвым и она пытается вернуть его к жизни или хотя бы добиться кровоточения. И так они молятся до пятнадцати дней, пока труп не начнет разлагаться. Если кровь появляется – даже и без возвращения жизни, – ребенка крестят; если нет – бросают в реку»45.

Логика такова: когда человек умирает, он просто умирает, и мелкие посмертные явления естественны и не стоят внимания. Но если же происходит нечто исключительное, следует говорить о чуде воскрешения или о чем-то подобном ему. Однако решать это могла только Церковь (или те, кто действовал от ее имени) и только после богословской экспертизы.

«Таково мнение большинства католических авторов, ведь так им легче отстаивать свою веру в то, что время чудес еще не закончилось», – заявлял врач Джон Уэбстер46. Для папистов такие явления были либо естественными, либо чудесными (сверхъестественными в строгом смысле). Потому как природа в их понимании, куда более «сдержанная», чем в парацельсовских фантазиях, не могла совершить такое. Tertium non datur – третьего не дано: иными словами, промежуточный порядок причинности, где действовали бы оккультные силы магического происхождения, был немыслим47.

Вывод из этого таков, что для католиков единственными подлинными явлениями посмертной жизни на земле могли считаться лишь те, что исходили от мощей святых и безгрешных людей, от их тел, которые никогда и не умирали благодаря praesentia и potentia, дарованным им Богом48. По-настоящему вечно живой кровью была только кровь Христа. Или, в крайнем случае, опосредованно – кровь мучеников, следовавших Его примеру. Среди них – святой Ианнуарий, чье знаменитое чудо в описаниях Нового времени сводилось к тому, что «застывшая кровь начинает вскипать [incipit effervescere] и бурлить [ebullit]», как только к ней приближают реликварий в форме головы самого святого49. И чем дальше отходили от этой сугубо «сотериологической» модели чудес кровотечения, тем сильнее сгущались подозрения Церкви.

По этой же причине позже, когда стали появляться сообщения о вампирах, католический мир испытал ужас непонимания перед феноменом посмертной активности трупов, якобы действующих прямо из могилы. Если бы подобное и в самом деле происходило, это означало бы настоящее чудо воскрешения. А такое, разумеется, не имело бы смысла, поскольку это было бы resurrectio imperfecta (несовершенное воскрешение), ибо и смерть тогда не считалась бы окончательной. Более того, это было бы чудо, служащее злу (in ordine ad malum)50. Как можно допустить, что Бог воскрешает мертвых или поручает дьяволу делать это – да еще и ради того, чтобы вредить живым?51

Живая кровь: знамение для протестантов

Протестантские культуры часто развивались в регионах, где укоренились древние германские судебные обычаи, будь то их явное влияние в островном Common Law, или же неявное – в континентальном общем праве. По традиции, они предоставляли большую свободу судьям и присяжным, движимым некой «презумпцией оракульной непогрешимости», и представление о круентации, похоже, идеально им подходило52. Кроме того, кровотечениям из ран убитых приписывали практически естественный порядок причинности, созданный под воздействием неких неопределенных оккультных сил на расстоянии. Будто бы, отказавшись принимать чудеса на веру и в попытке объяснить явления и практики, от которых их культура не могла отказаться, протестанты вынуждены были до парадоксальных границ раздувать возможности самой природы – настолько, что даже наделили ее зачатками разума.

Можно сказать, что латино-католический нарратив, отягощенный верой в сверхъестественное, будто бы сжимался до размеров точки, становясь слишком однобоким и теряя всякий действенный порыв; германо-протестантский же, освобожденный от чудес, напротив, попадал в пространство древних, но обновленных сил, где правила «гиперприрода»53. А с ней было возможно все: «Жители тех земель описывают такие воскрешения как истинные и реальные, не считая их чудесными; то есть не как деяние Бога – непознанного Творца, а как результат естественных причин»54.

При этом понимании явлений кровь (или то, что ею считалось) могла, как в цитате из Шекспира в начале главы, вести себя unnatural (неестественно). И все из‑за возможностей природы, которые расширили едва ли не до бесконечности. Кровь, текущая даже post mortem? Да, и это тоже объяснимо. Ибо «жизнь всякой твари – это ее кровь» (Лев. 17: 11). Так что, как уточнял немецкий врач Андреас Либавий, при круентации, «когда дыхание убийцы соприкасается с духом, оставшимся в крови убитого <…> кровь вскипает и бурлит»55.

«Ebullit effervescitque sanguis» («Кровь кипит и пенится»), – провозглашал Либавий в Ротенбурге-об-дер-Таубере в Баварии, говоря об убитом, истекающем кровью перед своим убийцей. В то время как в Неаполе, когда кровь «встречалась» с головой «славного» святого Ианнуария, какой-нибудь клирик напевал: «Incipit effervescere et ebullit» («И начинает пениться и кипеть»). Но в этом-то и проблема: одно и то же – реальное или мнимое – оживление мертвой крови допускало совершенно разные интерпретации в зависимости от культурных и особенно религиозных координат. У германопротестантов оно могло считаться проявлением предельно расширенной естественной природы, потому они и верили, что подобные чудеса возможны. Или же это «оживление» воспринималось как истинное чудо латинокатоликами, которые, разумеется, накладывали массу ограничений на его допустимость. Круентация и так едва соответствовала их представлениям, а уж вампиризм – и подавно.

Подобный «научный» подход к посмертной жизни применял не только Парацельс. В 1620‑х годах фламандец Ян Баптиста ван Гельмонт, отчасти продолжая (хоть и критикуя) идеи эксцентричного швейцарца, писал о круентации и действии крови на расстоянии: «Низшие силы [крови], которые являются „мумиальными“ (то есть не подчиненными нашей воле и действующими вне разума), таят в себе жажду мести. А потому при убийце кровь вскипает и изливается: такова ее реакция на того, кто лишил жизни тело, в котором она текла. В крови, даже после смерти, сохраняется память об убийце, и потому она способна узнать его. Так она мстит, покуда в ней кипит сила. Это не Авель, а его невинная кровь взывает к небу о возмездии»56.

И снова Авель, чья кровь, стало быть, первой обрела, если можно так сказать, посмертную осознанную активность. Из жажды мести. А если кто-то захочет назвать это справедливостью – пусть будет так. Его насильственная смерть