Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

Волшебный мир Парацельса, принимающий всех и вся, вплетал множество мифологических традиций Центральной и Северной Европы в свою сложнейшую, а порой противоречивую философско-мистическую систему. В этом отношении он оказался бесценным источником сведений о верованиях и обычаях, которые иначе вряд ли обрели бы литературный облик. Сюда же относится, например, и внимание к силе, заключенной в телах юношей, приговоренных к смерти. Но, пожалуй, все это характерно для германского мира в целом, верившего в природные силы, которым традиционно приписывали человекоподобные черты. Среди представителей таких сил – например, гномы (другое название пигмеев), которых шахтеры – будь то работники отца Лютера или отца самого Парацельса, – трудившиеся в рудниках Фуггеров, неустанно задабривали, чтобы те не обрушили на них своды подземных галерей. А еще среди сил природы – все те «живые субстанции – и не люди, и не духи, и не животные, но, так сказать, нечто среднее между ними»112. Персонажи, которых Церковь – католическая ли, протестантская или православная – считала несуществующими или, в лучшем случае, демонами113. Стало быть, их следовало избегать.

Сильфиды, нимфы, великаны и прочие «фантастические существа» были весьма проказливы. Но они и усердно трудились, помогая созданию «гомункула» – алхимического человека: еще одного «промежуточного» существа из мифического мира Парацельса. И способны они были на это, потому что и сами являлись, в некотором роде, гомункулами. Будучи инструментами Бога, они и рождались посредством алхимического искусства. «Потому склонность к этому искусству у них врожденная; они ни у кого ему не учатся, но, напротив, у них следует учиться». Выходит, общаясь с такими существами, человек мог постичь «тайные и сокрытые знания», включая то, как создать человека sine femina, sine coitu (без женщины, без соития). Дело, кстати, «отнюдь не противное алхимии и природе»114. И Парацельс (или те, кто писал под его именем) утверждал, что может воспроизвести такой опыт в своей лаборатории115. И вот как:

Мужское семя оставляют гнить в конском навозе до высшей степени разложения сорок дней или более, пока оно не станет живым и подвижным, что легко заметить. Затем оно обретает подобие человека, но остается прозрачным. Если же потом питать его арканумом* человеческой крови сорок недель… то родится настоящий живой младенец <…> но куда меньше обычного. Мы назовем его гомункулом116.

Долгое время историки литературы обсуждали средневековые источники Парацельса и влияние его идей на поколения писателей – от Гёте до Мэри Шелли и далее117. Но здесь важно подчеркнуть веру швейцарского врача в активную роль семени, способного вбирать силы вселенной (как мумиё, вампирские могилы и пр.). Но если же оно лишено духовного начала, например из‑за противоестественного соития и попадания в неподходящий сосуд, то родится чудовище. Парацельс (и это уже точно он, а не его последователи) считал, что создания таких порочных плодов следует избегать даже ценой кастрации118.

Более того, существа, подобные гомункулам, могли возникать из силы воображения. Таков был инкуб – не бесплотный призрак, а материальная духовная сущность, способная действовать в физическом мире119. Получается, если верить Парацельсу, инкубы существовали на самом деле, вроде германских Alpen или Alben (слово, родственное «эльфу», в современном немецком превратилось в Alptraum («кошмар»))120. Для Парацельса эти создания – порождения сумрачного воображения, существа, созданные тьмой, чья цель – мучить спящих.

Стоит ли принимать все это за чистую монету? Все же в утверждениях Парацельса трудно найти последовательность: любое явление у него могло быть и собой, и в то же время своей противоположностью. Он отвергал не только учение Аристотеля, но и его основу – логику, которая, как считалось, настолько одержима доказательствами, что уводила от опыта и истины. Именно поэтому Парацельс проповедовал философию вне логики121. А заодно – астрономию без математики, анатомию без физики и алхимию как искусство, то есть интуитивное вдохновение122. Так среди последователей Парацельса (и даже самых поверхностных) распространилось убеждение, что вампиры тоже принадлежат к этому «срединному царству», к той самой coincidentia oppositorum (единству противоположностей), к пространству между жизнью и смертью, материей и духом, человеческим и не-человеческим, сном и явью123. Философия Парацельса (и тех, кто писал под его именем) была пленительна не потому, что давала ответ на каждый вопрос. Но потому, что предлагала множество противоречивых ответов на один вопрос. И все они – одновременно верные.

Но разве вампиры жевали саваны?

Мрачные мысли и фантазии вновь витали над Лейпцигом, и вместе с уличными вихрями пыли проникали даже в дома теологов, чтобы завладеть умами этих начитанных мужей и вдохновить их на ученые размышления о вампирах. Еще во второй половине XVII века Филипп Рор в своей историко-научной диссертации о жующих мертвецах во всеуслышание предостерегал людей от жестокого произвола Сатаны. Но с тех пор музыка переменилась. И не только потому, что в город прибыл Иоганн Себастьян Бах, каждую неделю сочинявший новую кантату для двух главных церквей. А прежде всего потому, что здесь все громче звучал хор тех, для кого разговоры о бесах, казалось бы, считались неприличными и предосудительными. Католический хор, разумеется. А все ж таки его участников то и дело обвиняли в том, что они повсюду ищут и – находят – чертей. Почему? Ответ очевиден: ради денег и власти. Как трактирщики, они разносили слухи о нечисти, чтобы их позвали изгонять ее своими смехотворными экзорцизмами124. Главным обвинителем католических «охотников за привидениями» выступал лютеранский пастор Михаэль Ранфт. Еще до событий в Медведже он изучил письмо Фромбальда и историю Петара Благоевича из Кисильева (1725). Для Ранфта описанные события были будто бы последними эпизодами давней традиции, а не первыми признаками некой новой посмертной активности, которая с тех пор распространилась среди многих погребенных в Центрально-Восточной Европе. Впрочем, будущее нельзя было предвидеть. И уж тем более нельзя было знать, что Арнольд Паоле заставит европейских интеллектуалов хорошенько задуматься. А посему Ранфт макал перо в чернильницу и писал. Так, уже в 1725 году, задолго до того, как после трагических событий в Медведже окончательно утвердился термин «вампир», Ранфт зафиксировал дискурс об этой новой, доселе невиданной категории возвращенцев.

«О жующих мертвецах в могилах» – так назывался его труд. Название, может, не слишком оригинальное, но содержание было именно таковым. Интересно, что Ранфт интерпретировал Петара Благоевича как типичного нахцерера. И это мнение он сохранил даже в поздних изданиях, одно из которых вышло в конце 1730‑х годов, когда вампир, вырвавшись из газетных страниц, уже обрел таксономическую самостоятельность. И, словно неблагодарный выскочка, забыл о своих корнях (или, по крайней мере, о жующих родственниках)125.

Необходимо было развеять необоснованные слухи. Прежде всего, Ранфт отрицал, что нахцереры издают «хрюкающие» звуки. Все же этот пресловутый sonus porcinus упоминался далеко не во всех свидетельствах, и люди, вероятно, принимали за него обычные подземные шумы: выход скопившегося газа или грохот крышки гроба. Далее следовало прояснить наблюдение, будто мертвецов находили с саваном во рту, в процессе жевания или проглатывания похоронного одеяния. Все просто: скопление ткани в челюстях легко могло стать результатом проникновения и движения ползучих тварей, особенно змей126. Неверным было и утверждение, что беспокойные покойники в основном – женщины. Или что они вызывают чуму. Конечно, эпидемии часто совпадали с периодами вскрытия могил с «ожившими» телами, но это было лишь краткосрочное совпадение: во время мора могильщики постоянно рыли землю на кладбищах, увеличивая шансы случайно обнаружить аномальные трупы. Не нахцереры приносили чуму, а чума распространяла слухи о жующих мертвецах. «Mortuus non mordet» («Мертвый не