Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

тело болезням145. Нужно было примириться с покойным. Сегодня мы бы назвали это прощением обид или переживанием горя. Но, можно выразиться и грубее: забыть и отпустить. «Тогда мертвые, с умиротворенным сердцем, спят спокойно и ничего более не желают от этой жизни»146. Когда мы не думаем о них, они забывают о нас. Ведь если ты не веришь в чудовище, оно не придет к тебе домой, не сядет за твой стол. И уж точно не убьет тебя.

Глава восьмая. Обыденный ужас

Пронзенные посмертной магией

Пустые колыбели Силезии и Моравии

Представьте себе сцену: накрытый стол, все сидят в ожидании трапезы – как вдруг появляется человек, в котором сотрапезники узнают того, кто умер некоторое время назад. «Он молча садится за стол со своими знакомыми». Тишина. Кто-то побледнел от страха. Кто-то смотрит на других, будто спрашивая: вы тоже его видите? «А гость кивнул одному из присутствующих, и тот умер через несколько дней»1. В середине XVIII века эта моравская история попала во Францию к ученому Огюстену Кальме, собиравшему материалы для своего объемного труда о призраках в Центрально-Восточной Европе. Подобных случаев было множество: они отличались разнообразием сюжетов, но чаще всего так или иначе оказывались связанными с военными. Умершие являлись к трапезе живых, в то время как те, с лицами, покрытыми холодным потом, делали вид, что ничего не происходит. И каждый молил Бога, чтобы этот вестник несчастья пришел не за ним:

Лет пятнадцать назад один солдат <…> сидя за столом рядом с хозяином дома, увидел, как вошел незнакомец и подсел к ним. Хозяин побледнел, как и все остальные. Солдат же, не понимая, в чем дело, был в замешательстве. Но когда на следующий день хозяин умер, солдату объяснили, что это приходил его отец, похороненный десять лет назад. И вот теперь он явился, чтобы сесть рядом с сыном, предвещая его скорую смерть2.

«Взгляните же на юго-восток: зло надвигается из Сербии!» – кричали австрийцы, наивно полагая, что все прочие их территории были под контролем. Но они сильно ошибались. Не понимая, не видя, что в пределах их же монархии, только куда севернее, вспыхнул уже другой очаг. Черное проклятие витало над той землей. Настолько сильное, что от его холодного дыхания по коже бежали мурашки. И это была непристойная, неутолимая жажда мертвых – жажда возвращения к живым, которую латинские тексты называли magia posthuma (посмертной магией):

Ибо, если ведьма не сожжена дотла, нужно готовиться к худшему. Велика вероятность, что всякий, кто умрет после нее и будет похоронен на том же кладбище, сам станет призраком [spectra], как и она, и что явления и бедствия умножатся, о чем свидетельствует опыт. Простой люд верит, что первый призрак [Gespenst] заразил своим дыханием [anzublaßen] другие мертвые тела, похороненные после. Привожу слова так, как и услышал их. И что из‑за этого дыхания [afflatus] все они обречены скитаться [circumcursitare]. Мы знаем, что даже невинные мертвые младенцы (что удивительно) тоже беспокойно бродят по земле, поэтому их трупы также следует сжигать3.

Нет, все это происходило не на балканской terra incognita. Сменив декорации, мы оказываемся в землях Силезии и Моравии, на заре эпохи Просвещения, за несколько десятилетий до истории в Медведже4. Там, в этих землях, мы видим, возможно, самые масштабные и драматичные случаи коллективной истерии на почве «вампиризма» в Европе Нового времени5. Однако центральная австрийская администрация как будто не знала об этом6. А если и знала (что выяснилось позже), предпочитала не придавать огласке. И поскольку, к ее счастью, на тот момент не оказалось никого, кто мог бы разнести такие новости по газетам, все можно было уладить тихо. Силезия и Моравия не воспринимались как какие-то опасные территории: лишнее беспокойство, казалось, ни к чему. Они были слишком близко. Слишком германизированы. В полушаге от Вены (карта 3).

А все же… Десятилетиями там одержимо выкапывали, пронзали, четвертовали, обезглавливали и предавали очищающему пламени десятки тел за раз. Defuncti vivi – «живые покойники», как их недолго думая обозначили в литературной традиции уже после пика нашествия возвращенцев. Но мы примем это название. Так нам будет проще7. В большинстве случаев это были дети8. Кладбища того времени были переполнены их телами – из‑за чудовищной детской смертности. Нередко малышей хоронили отдельно от взрослых. Незавершенность их земного пути делала их особенно склонными к возвращению, даже если их крестили при жизни. Достаточно было похоронить в том же месте или даже просто неподалеку какого-нибудь бедолагу, обвиненного в колдовстве, или самоубийцу, или того, кто вел себя «подозрительно» (а кто не подозрителен в глазах других?), чтобы его посмертное проклятие заразило землю. Он становился архивампиром – повелителем подземного детского царства. Вспомните историю бреславского сапожника, того самого, из Силезии: все боялись, что он на самом деле является колдуном и что его служанка подхватила эту семейную magica scabies – «магическую чесотку»9. Стоило такому попасть на кладбище и сделаться архивампиром, как он принимался разжигать под землей пламя своей посмертной темной магии и непрестанно выдыхал мятежное зло. И невинные покойники превращались в зловредных возвращенцев. Чтобы удостовериться в их присутствии, вокруг могил рассыпали пепел, и наутро на нем проступали следы маленьких ножек. Это и было доказательством10.

Карта 3. Населенные пункты между Моравией и Силезией, где были засвидетельствованы случаи посмертной магии в XVII–XVIII веках. Из: Wojtucki D. Magia posthuma. Procesy i egzekucje zmarłych na Śląsku i Morawach w XVI–XVIII wieku. Wrocław: Oficyna Wydawnicza Atut, 2022. P. 507.

Магия, значит. Она заглядывала в могилы – посмертные колыбели умерших детей. Темное подземное дыхание, несущее катастрофу. Магия являла собой символический перевертыш обряда exsufflatio – изгнания зла, которое священник совершал при крещении11. И она же оживляла эти беззащитные крохотные тела, только вовсе не так, как это делали хранительницы святилищ временного воскрешения, ведь здесь никто по-настоящему не возвращался к жизни, даже в самых приукрашенных и оптимистичных рассказах. Нет, то дьявольское дыхание превращало мертвых детей в орудие проклятия, которому суждено было отправить всю деревню в бездонную утробу земли. А родители тем временем оплакивали своих бедных чад и одновременно боялись. Однажды смерть уже вырвала младенцев из их рук, и теперь они мучились от необходимости – теми же самыми руками – откапывать своих детей. Чтобы умертвить их снова. Чтобы Черная Госпожа на этот раз унесла их с собой безвозвратно12.

Как отмечает историк Эйдан Энтони О’Линн, «возвращенцы в средневековом кладбищенском фольклоре стали противоположностью святым»13. Если святые излучали благодать, и все хотели быть похоронены ad sanctos (близ мощей), то зараженные посмертной магией оскверняли священное пространство погоста, лишали его силы, необходимой для нейтрализации темной энергии умерших, принося несчастье. Наличие такого покойника на кладбище требовало сожжения – и его самого, и всех, кто покоился рядом. Иногда, для простоты, останки растворяли в извести14. Но все эти повторяющиеся ритуалы эксгумации, уничтожения тел, очищения лишь усиливали тревогу и ужас, не принося покоя. Стоит уточнить, что явление ritornantismo (посмертное возвращение) – по крайней мере, в таком виде, в каком мы наблюдаем его в Моравии и Силезии, – сходно с представлениями об упырях,