Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

магии на эксгумированных телах. Да, отсутствие разложения было явным признаком. Но каким оно должно быть? Полным или частичным? С трупным запахом или без? Люди действовали на ощупь, взяв за образец ведьм, у которых, согласно традиции, имелись на теле метки дьявольского договора или другие приметы «инаковости»31. Впрочем, народная фантазия в толковании таких знаков была весьма изобретательной. Например, в случае с бреславским сапожником «на большом пальце правой ноги обнаружили магическую отметину – нарост в форме розы»32. Даже Флюкингер, описывая двадцатилетнюю Станойку, жену гайдука, задушенную во сне вампиром по имени Мило (Miloe), отметил «справа, под ухом, сине-кровавое пятно длиной в палец»33. Дайте мне любой знак – и я докажу, что он вампирский.

Первыми, к кому обращались для осмотра, стали могильщики: кто лучше них знал обряды, которые нужно соблюдать, чтобы, потревожив живого мертвеца, не поплатиться за это жизнью из‑за его загробного проклятия?34 Кто бы еще, так же точно, как они, мог отличить «неправильное» разложение от обычного – такого, как Бог велел? Никто. И уж наверняка они могли разглядеть на трупе что-то вроде signum diaboli, которым, по сути, могла быть обычная бородавка или родинка странной формы.

До того времени могильщики считались изгоями. Но со второй половины XVII века, с волной массовых нашествий возвращенцев, они сделались «экспертами», от которых зависела судьба общины. Именно тогда «специализированные» могильщики из эпицентров вампиризма обрели невиданный статус. Они стали настоящими профессионалами, что позволило им подняться в глазах общества – почти как «Охотники за привидениями». Конечно, это преувеличение, хотя, отметим, что в немецких источниках этих существ, вернувшихся с того света, часто называли Geister («духи»), что весьма близко к английскому ghosts. Новоявленных профессионалов приглашали из деревни в деревню. Так же как палачей. Научное сообщество многим обязано архивным изысканиям историка Яна Бомберы, показавшего, что с ростом профессионализации могильщиков (особенно после 1710‑х) росли и их гонорары. Разумеется, все расходы ложились на семью «вернувшегося», которую часто обязывали участвовать в эксгумации – если не раскапывать могилу, то хотя бы тащить своего родственника на длинных веревках за пределы кладбища к палачу. И в любом случае платить до последнего гроша, рискуя разориться. В 1718 году в Шёнвальде (ныне Podlesí nad Odrou – Подлеси на Одре, Чехия) вдова не смогла оплатить счета и, забрав детей, ушла из деревни, став нищенкой. Вряд ли это был единичный случай35.

Да, могильщики были профессионалами. Но лишь в той мере, в какой можно быть профессионалом в таких делах. Кое-кого из них мы уже встречали. Помните, был такой, кто на вопрос, как ему удавалось с безошибочной точностью находить могилы для эксгумации, «ответил, что у него есть специальное растение, съев которое он легко распознавал все подозрительные могилы. Но он мог узнавать их и без этого – стоило ему лишь прийти на кладбище»36. Колдовство или галлюциногены? Кто знает: секреты их ремесла почти не сохранились. Некоторые из них, призванные расследовать случаи посмертной магии, «трусили, как зайцы» и придумали использовать длинные крюки для осмотра тел, даже не поднимая их из могил. И это стало обычной практикой37.

Однако со временем протоколы менялись. Порой вместо могильщиков-специалистов привлекали так называемых «медицинских работников» – цирюльников-зубодеров-кровопускателей (по-современному – гирудотерапевтов), способных делать надрезы на подозрительных телах, чтобы проверить, не вытечет ли из них кровь или иная жидкость. Нечто похожее мы встречали в истории с кровоточащими трупами и прочими посмертными феноменами, о которых уже шла речь. Впрочем, ничего особенно научного, как с осуждением отмечали те, у кого действительно было университетское образование: «Два банных цирюльника, которые никогда не видели иссохшего трупа, которые не имели ни малейшего понятия о строении человеческого тела (как они сами признались комиссарам), – вот свидетели, на чьих показаниях выносят приговоры о сожжении»38.

Правда, в особо сложных случаях, как, например, в Либау (ныне Либава, Чехия) в 1720‑х, привлекали хирургов и врачей, которые даже предлагали создать подобие крипты для наблюдения за подозрительными телами. Но все это было скорее исключением, чем правилом: церковные власти «далеко не всегда вызывали цирюльников или кого бы то ни было для расследования, а просто отправляли духовных комиссаров»39. Однако, даже если в деле задействовали врачей, не во всех случаях их мнение оказывалось решающим. Бывало, епископский консисторий и вовсе не реагировал, а на запросы местных клириков отвечал: «Действуйте по обычаю».

Ясно одно: со временем выработалась процедура, которая из‑за весьма широкой территории распространения и – следовательно – различий в юрисдикциях не везде была единой. Однако же она развивалась, включая все новые и новые этапы проверки: осмотры трупов, допросы свидетелей о поведении покойного при жизни и после смерти и пр. Только эти практики, вместо того чтобы успокоить людей, напротив, довели их до паранойи. И в первой половине XVIII века люди жили с убеждением, что возвращенцы с того света не только реальны, но и «официально подтверждены». Не стоит недооценивать и то, как сами показания под присягой о подобных феноменах укрепляли в народе веру в вампирические истории.

Массовые эксгумации вскоре были узаконены, став, если можно сказать, «обыденным ужасом». Так была запущена своего рода «фабрика вампиров», и на ней началась неустанная работа, ведь теперь мало было разобраться с «первым зараженным» – нужно было проверить, не обратил ли он в вампиров всех, кто умер после него. Даже если их похоронили в другой местности. Посмертная магия, как известно, действовала по своей прихоти, и жертвой мог стать кто угодно, а не только сосед по кладбищу. Копали в самом деле лихорадочно. В лучшем случае находили разлагающиеся останки родственников – зрелище, должно быть, не для слабонервных.

Да как-то не слишком это отличалось от того, что происходило в соседних регионах с нахцерерами, – скажете вы. Оно и понятно: нахцереры считались своего рода кузенами тех, кто обладал даром посмертной магии. Во всяком случае, близкими родственниками40. Действительно, у них есть общие черты. Но «пожиратели саванов» – это одиночки, избранные непостижимой волей судьбы. И – хотя бы теоретически – их можно было вычислить и уничтожить одного за другим. К тому же, согласно общепринятым представлениям, они не создавали подобных себе живых мертвецов. Для нахцерера соседи-покойники были жертвами: он пожирал их саваны и плоть. Но для зараженного посмертной магией прочие усопшие являлись сообщниками. В этом и причина проблемы.

По сути, «живые покойники» – это просто несчастные, похороненные не в то время и не в том месте. Разные люди, объединенные общим местом упокоения, которое уравнивало их, превращая в подданных одного господина. И даже «кладбище ангелов» (то есть детей) могло стать «кладбищем дьяволов». Так возник образ подземной общины, стремящейся захватить мир живых. Сплоченная армия мертвых, жаждущая жертв. И каждый зараженный солдат этого легиона мог стать новым разносчиком посмертной инфекции. Теперь мало было выкопать тот или иной труп – нужно было вскрыть весь город мертвых, словно в перевернутом зеркале отражающий град живых.

Запустилась адская машина. Своего рода Молох, порождающий и поглощающий трупы. В разных регионах этот Молох был особенно активен зимой, что в какой-то мере свидетельствовало о единстве периферийных общин, отлично знавших, что делать, когда «первый призрак уже дохнул на прочие тела». Вызывать священника в таком случае не спешили – его помощь считали бесполезной. Получив необходимые разрешения, люди следовали проверенной методике их отцов и дедов. Впрочем, теперь этим занимались «эксперты», работавшие в куда больших масштабах. Действовать нужно было уверенно и твердо, как при расследовании уголовного