Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

Приведу личный пример. В моей деревне, откуда я родом, появился призрак и начал шуметь в доме, где умерла одна старуха. Ее супруг, которого призрак особенно донимал, стал требовать эксгумации усопшей. Но я убедил его заказать мессы за упокой и попросить священника прочесть публичные молитвы в церкви. И, слава Богу, призрак исчез!69

Если призрак улетал восвояси, что ж, это была история с хорошим концом. Но что, если молитвы не помогали? Оставалось только развести хороший костер и сжечь дотла всех подозреваемых, начиная с ведьмы. Почему так? А потому что Бог, как предполагалось, уже и без того поджаривал в аду души грешников и в сложных случаях призывал добрых христиан сжечь еще и их тела. Получалась своего рода многомерная жарка. Похоже, перед нами парадокс Шерца. После долгих рассуждений о том, чем эти возвращенцы на самом деле были и чем они не были, после стольких слов, сказанных в защиту права покойников не подвергаться поруганию, Шерц в итоге призывал к сожжению, ссылаясь на каноническое правило: «Если есть причина, даже без вины, то наказание возможно» (ex causa, etsi non subsit culpa, potest quis puniri). Но выдвигал он этот метод не как основной принцип, а лишь как исключение, требующее обоснования, в противовес общему правилу: «Нет вины – нет наказания» (sine culpa, nisi subsit causa, non est aliquis puniendus)70. Похоже на упражнение в юридической риторике. Кто мог поручиться, что дети, вернувшиеся вредить живым, хоть и казались невинными, на самом деле не были детьми ведьм? Разве это не причина? В сомнительных случаях только огонь и давал гарантию. И вот так из-под горы доктрин выползла мышь по имени «Процедура наказания». Как резюмирует Адам Мезеш, исследователь австрийских возвращенцев, «Роль Шерца и его „Magia postuma“ невозможно переоценить. Он канонизировал признаки одержимых трупов и систематизировал юридическую процедуру, включавшую показания свидетелей, осмотр тела через надрезы и передачу осужденных останков светским властям»71. Благодаря Шерцу полтергейст стал вампиром.

Епископ Оломоуца получил то, что хотел: наконец он держал документ, где черным по белому были изложены и оправданы процедуры, весьма сомнительные с юридической и теологической точки зрения. Но и «одержимые посмертной магией» тоже оказались в выигрыше: легитимация массовых эксгумаций побуждала их возвращаться чаще и чаще, устраивая все новые выходки. Любой конфликт в деревне или всплеск смертей теперь объясняли их проделками. После формальной процедуры экзорцизма (для очистки совести) власти официально получали право выкапывать и «убивать повторно». Так начался экспоненциальный рост эксгумаций, достигший пика к 1750‑м годам. Пока, наконец, чаша терпения не переполнилась. И тогда в ход пошли не только сила, но и хитрость.

Развеять страх

Итак, шла уже первая половина XVIII века. Почему же эти костры вспыхивали так часто да еще и в эпоху, не столь далекую от нашей?72 Давно позади остались те времена, когда новые и новые волны страха порождали охоту на ведьм, даже если учесть ее запоздалое распространение в Центрально-Восточной Европе. Для полноты картины добавим, что регионы еще дальше на восток и юго-восток континента и вовсе почти не затронула эта волна. Там демонология играла ограниченную роль даже в обвинениях в колдовстве, хотя Сатана, конечно, при случае становился универсальным аргументом в теологических спорах. Но тем не менее лишь немногие институты были готовы систематически заниматься судебными процессами такого рода.

«Совершенно иные условия царили в Центрально-Восточной Европе, – резюмирует Томас М. Бон. – Из-за слабости центральных властей охота на ведьм была широко распространена в польской „Шляхетской демократии“, где, впрочем, постепенно сошла на нет. В Венгрии появление случаев вампиризма на окраинах королевства почти совпало с завершением процессов над ведьмами, достигших пика между концом XVII и серединой XVIII века»73. А что, по аналогии, можно сказать о Силезии и Моравии?

Габор Кланицай еще в 1980‑х годах выдвинул предположение о своеобразном «гомеостатическом равновесии», дескать, вампиризм в некоторых регионах заменил колдовство, которое уже и без того отступало74. К началу XVIII века в Западной Европе костры с ведьмами были уже лишь дурным воспоминанием. Но в Центрально-Восточной костры еще тлели75. Именно в этих землях, где убийство живой ведьмы казалось уже устаревшим и процедурно сложным, но где привычка к поиску козлов отпущения никуда не делась, власти легче разрешали вскрывать могилы.

Мы с уверенностью можем сказать, что, когда начались массовые чудовищные казни живых ведьм, обычай расправляться с мертвыми уже был относительно распространенным явлением. Судя по документам, в Силезии он был известен по крайней мере с начала XVI века, в Моравии же – с начала XVII. Можно предположить, что практика двигалась с востока на запад76. Меры против мертвых были просты и безыскусны: кандидатам в возвращенцы дробили конечности, а также клали в могилы камни, серпы и прочее, чтобы удержать их под землей77.

До начала активной теологизации речь не обязательно шла исключительно о ведьмах: возвращенец и вовсе мог быть порядочным человеком при жизни, но от рождения его судьба была предрешена. Возможно, из‑за родового проклятия. По факту же его труп просто не следовал привычным законам разложения в силу тех или иных причин. Вот, к примеру, в 1606 году в Арнсдорфе (ныне Милкув) заметили, что у покойника нет признаков rigor mortis (трупного окоченения). Это вызвало беспокойство, но власти, не найдя иных подозрительных обстоятельств, разрешили похороны78. А в 1690 году в Цехау (ныне Теханов) тело женщины без признаков разложения пролежало под наблюдением четыре недели, после чего было сожжено – просто так, на всякий случай79. Это, конечно, превентивная мера. Но были и реактивные: если являлись призраки или происходили неприятности, тела выкапывали и проводили ритуалы.

Когда образованные люди начали разбираться в этом, они обнаружили поразительное сходство между «посмертной активностью» и тем поведением, которое некоторые (особенно немецкие) теологи приписывали ведьмам. Так возвращенца начали отождествлять с ведьмой (колдуном): в «высокой» теологической версии его тело становилось лишь сосудом, через который действовал дьявол. Этот духовный нарратив, созданный правящим классом и учеными людьми, восприняли народные верования, переосмыслив их на свой лад. Так и получилось, что «призрак» стал «ведьмой», которую нужно было уничтожить – при жизни или посмертно.

Долгое время – на протяжении всего XVI и большей части XVII века – соотношение оставалось один к одному: на одно эксгумированное тело приходилась одна ведьма или иного рода злодей, даже если этот хитрец казался добрым христианином. Можно предположить, что в тот период преследование живых ведьм, виновных во всех бедах, «сдерживало» эксгумации мертвых. Впрочем, последние никогда не носили массового характера, даже во время самых драматичных событий, например Тридцатилетней войны80. Казалось, будто тяжелое осознание присутствия зла несколько утихало при мысли о том, что есть кто-то, кто призван с ним бороться – и даже на законодательном уровне. Разумеется, это не означало, что религиозные власти не раздували огонь (в прямом и переносном смысле): они поднимали волны страха, устраивая запоздалые кампании охоты на ведьм. Одна из самых известных и кровавых, проходившая с 1678 по 1696 год, в одной только Северной Моравии унесла более ста жизней81. То была беспощадная борьба, в ходе которой открыто заявлялось, что ведьма в равной степени опасна, будь она живая или мертвая. И настолько это укрепилось в сознании, что для людей, проживавших от Брунталя до Оломоуца, не было разницы между судом над колдуньей «из мира живых» и «из