Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

Неужели польские земли настолько вольные и свободные, что здесь даже мертвым позволяется разгуливать после смерти? У нас, признаюсь, мертвые столь же спокойны, сколь и безмолвны: и нам не понадобились бы ни стража, ни вооруженное ополчение, если бы мы боялись только их <…> У вас в самом Киеве множество тел, прекрасно сохранившихся, с мягкой плотью и светлыми лицами. Я уже говорил в своей книге о канонизации святых, что сохранность этих тел – вовсе не чудо. Ваша задача как архиепископа – искоренить эти суеверия. Если станете разбираться, то, скорее всего, обнаружите, что есть священники, которые поощряют подобное, чтобы вынудить доверчивый народ платить за обряды экзорцизма и мессы. Настоятельно рекомендую немедленно отстранить виновных в таком злоупотреблении. И будьте уверены, в этом деле виноваты только живые94.

Но было поздно. «Фабрика» уже успела породить монстра.

Глава девятая. Что, если все иначе?

Громкие, как барабаны, мертвецы

Бурное море Миконоса

Ветер на Миконосе стих. Он уже успел отшлифовать каменные выступы острова, и теперь они блестели, точно глаза того, кто тысячу раз видел возвращение мертвецов. Обо всем этом не ведал Жозеф Питтон де Турнефор, знаменитый профессор парижского Сада растений, который в 1700 году отправился в долгое путешествие на Восток. Он задался целью собрать новые экзотические образцы для своей и без того огромной ботанической коллекции. Пройдя через всю Османскую империю вплоть до Грузии, ученый уже возвращался и плыл в сторону Стамбула. Но в том месте, где в Эгейское море врываются Кикладские острова, он стал свидетелем одного из самых известных эпизодов вампирской литературы. «Главный герой этой истории, – рассказывает ботаник, – крестьянин с Миконоса, человек скверного нрава и задира (что, впрочем, обычное дело, когда речь заходит о подобных личностях). Его убили в поле – неизвестно кто и как. Через два дня после погребения в городской часовне поползли слухи, что ночью видели, как он бродит по острову, заходит в дома, опрокидывает мебель, гасит лампы, хватает людей сзади и творит прочие пакости»1.

Вот так, словно шпионский триллер, начинается знаменитый рассказ, который – за несколько веков до того, как остров превратился в гламурную Мекку молодежного туризма, – представил ученой Европе образ Миконоса и Киклад в мрачных тонах. Некоторые предполагали, что это вулканическая почва островов сохраняет тела погребенных, другие отрицали такую версию, считая все описанное культурным конструктом, который укоренился в данной местности независимо от природы почвы. Так или иначе, возвращенцев здесь было в избытке. Или, по крайней мере, не тронутые разложением трупы попадались не так уж редко. Особенно на Санторини, где даже сложилась отдельная профессия: то были люди, ответственные за вскрытие могил и сожжение подозрительных останков. Отсюда пошло выражение «отправлять вампиров на Санторини», что изначально имело прямое значение – перевозить их туда, где от них наверняка избавятся. Позже выражение обрело ироничный смысл и стало означать напрасное, никому не нужное занятие. Нечто похожее на «толочь воду в ступе», «носить воду в море» или «носить дрова в лес»2. Или – «продавать снег эскимосам». Кто знает, рассказывают ли современные экскурсоводы посетителям Киклад об этих древних поверьях? Пугают ли их тем, что Санторини был «островом мертвых»?

Но вернемся к нашему крестьянину. Итак, он бродил по Миконосу и непрестанно досаждал жителям острова. Сначала – простолюдинам, а затем, будучи, видимо, по натуре противником классового деления общества, и местной знати. Мессы, конечно, служили, но все без толку.

После долгих совещаний старейшин, священников и монахов решили выждать – не то по древнему ритуалу, не то по чьей-то прихоти – девять дней после погребения. На десятый день в часовне отслужили мессу, чтобы изгнать демона, который, как считалось, засел в этом злосчастном теле. После мессы труп подняли из могилы и постановили вырвать ему сердце. Местный мясник, старый и неумелый, вместо груди вспорол ему живот, долго копался в кишках, не находя того, что искал, пока кто-то не подсказал ему, что нужно проткнуть диафрагму. Когда сердце наконец извлекли, все присутствующие остолбенели от торжественности и важности события. Труп, впрочем, вонял так сильно, что пришлось жечь ладан, но дым, смешавшись с запахом разложения, лишь усилил смрад и начал дурманить головы бедняг. Их воображение, потрясенное зрелищем, одно за другим порождало видения. Они клялись, что густой дым исходит из самого тела, а мы и не осмелились возразить и сказать, что это всего лишь ладан. В часовне и на площади перед ней все кричали: «Вриколакас!» – так здесь называли этих мнимых возвращенцев3.

Крики сотрясали небо; крыша часовни, казалось, вот-вот рухнет. Или, как можно представить, вылетит, точно пробка из бутылки шампанского, открытого в честь дорогого гостя. Кровь несчастного была ярко-красной, уверяли очевидцы. Тело же – теплым, как у живого человека, божился мясник. «В итоге все пришли к выводу, что мертвец виновен в том, что умер не окончательно или, точнее, что позволил дьяволу себя оживить – так здесь рассуждают о вриколакасах». Возбуждение достигло предела, и некоторые вспомнили, что, когда тело перевозили из деревни в церковь, оно не было окоченевшим, а это считалось верным признаком проклятия. Турнефор, усмехаясь, отмечал:

По-моему, если бы нас там не было, они бы дошли до того, что сказали бы, будто труп и вовсе не источал зловоние, – до того эти несчастные потеряли голову, что не в силах были думать ни о чем, кроме возвращения мертвецов. Мы же, стоя рядом с трупом, едва не задохнулись от вони. Когда нас спросили, что мы думаем об этом мертвеце, мы ответили, что он «мертв, как гвоздь» [très bien mort]. Но, желая успокоить (или хотя бы не разжигать) их воспаленное воображение, добавили, что нет ничего удивительного в том, что мясник почувствовал тепло, копаясь в гниющей плоти, или что оттуда шел пар, как от навоза, если его потревожить. А то, что они называли «алой живой кровью», являлось просто вонючей жижей4.

Вряд ли слова Турнефора успокоили живых. А уж мертвого – и подавно. Единственным решением оказалось отправиться на пляж и сжечь сердце зловонного буяна. Что и было сделано. Но и этого оказалось мало. Напротив, проделки покойника стали еще наглее, впрочем, смертельными они все же не были: он бил людей по ночам, ломал двери, разбивал окна, рвал одежду, опустошал кувшины и бутылки. Типичное поведение полтергейста, свойственное таким возвращенцам. В соответствии с греческой традицией, их присутствие могло вызывать скисание продуктов – молока, вина и сыра. Похожие эффекты, как ни странно, в представлении местных жителей, случались, когда у женщины начиналась менструация. Этнографы связывают это с идеей «нечистой крови», влияющей на то, что ее окружает5.

«То был очень злой мертвец: он пощадил, кажется, только дом французского консула, где мы и жили». Отчасти, наверное, потому, что такие вампироиды чутко реагировали на религиозную принадлежность. «Лжевоскресшие», как их называл иезуит Франсуа Ришар, в этих краях были исключительно православными христианами6. Ни католики, ни мусульмане, жившие на тех же островах, не имели склонности к возвращению после смерти. Говорили даже, что один православный (а вероятно, и не он один), чувствуя приближение смерти, специально перешел в католичество, чтобы его похоронили на католическом кладбище. Все – лишь бы не стать живым мертвецом7.

«Я никогда не видел более