Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

А кто, как не католики, распускал слухи, что все лютеране станут вампирами?83 Церковь уже символически «вернула» себе кладбище, но теперь она переосмыслила свое разрешение на эксгумации, превратив это действо в настоящий процесс. Именно усложнение процедур признания статуса возвращенца, фактически сближавшее их с судами над ведьмами, привело к централизации решений, передав власть последнего слова в руки (и уста) епископов, капитулов и духовно-рыцарских орденов, таких как Тевтонский, владевший замком Совинец и землями к северо-востоку от него с центром в Брунтале. Но если живая ведьма под пытками могла «сознаться», то мертвая – нет. И новый процесс, основанный на показаниях свидетелей и осмотрах трупов, напоминал пародию на канонизацию – только искали не нетленность святого, а признаки вампиризма. Святые приспешники Сатаны.

То, что раньше было быстрой проверкой степени разложения, превратилось в долгую бюрократическую процедуру с бесконечными осмотрами и допросами. Местные общины научились предоставлять все новые и новые «доказательства», лишь бы избавиться от тех, кого они уже заранее осудили – еще до всякой проверки. Жители этих глухих местечек хотели вершить правосудие по-своему, самостоятельно выявляя ведьм и запрещая хоронить на своих кладбищах «нечистые» тела. Их желание было исполнено, но с оговоркой: отныне все должно было происходить в рамках протокола, который со временем запустил страшную «фабрику вампиров».

Вампиризм возникает там, где власть закрывает глаза на осквернение могил и самосуд. Рано или поздно он принимает поистине чудовищные черты, становясь настоящей «фабрикой», и все потому, что власть, лишь бы никому не перечить, вместо запрета таких ритуалов принимается их регламентировать. И то, что раньше было редкой, незаконной практикой, иногда даже и тайной, превращается в постоянное, профессиональное, пугающее своей обыденностью занятие. Со своими правилами, порядком действий и кипами бумаг. Но главное – со своей бюрократией и ожиданием. Каждый раз это повергало общины в своего рода лимб, в промежуточное пространство тумана и непонимания, как быть дальше. Только представьте себе: в деревнях, где всего несколько десятков дворов, семьи месяцами живут в страхе, в ожидании решения властей, пока мертвецы висят под охраной на кладбище.

Ведьма, затерявшаяся на фабрике

Не то чтобы в тех краях все и всегда оказывались такими уж терпеливыми: если умирал кто-то подозрительный, его иногда тайком хоронили на окраине деревни или даже в другом селе, вызывая гнев тамошних жителей, которые, в свою очередь, спешили выкопать несчастного84. А все же со временем теория «посмертного заражения» совершенствовалась. Адам Мезеш показал, что в 1670‑х годах роль епископального консистория Оломоуца еще не была ясна до конца85. Так же как и сами основы посмертной магии: можно предположить, что они постепенно разрабатывались в течение последующих сорока лет, вплоть до начала XVIII века86.

Одно можно сказать наверняка: сама эта идея давно уже витала в умах жителей Силезии – судя по письменным источникам, как минимум с конца XVI века, а вероятно, и еще раньше. Однако в те времена возвращение из мира мертвых считалось «семейным делом». Такое представление, как мы понимаем, имеет славянские корни. Склонность к магии была свойственна определенным родам и тем, кто, не принадлежа к ним напрямую, был с ними связан. Как уже упоминалось, источники сообщали, что служанка сапожника из Бреслау тоже проявляла склонность к инкубизму. А по словам осведомленных людей, бывший бургомистр Иоганн Кунце «заразился» посмертным непокоем от семьи своей супруги87.

Заражение традиционно связывалось не только с кровным родством, но и с эмоциональной, социальной или просто физической близостью – например, совместным проживанием88. Вероятно, после первых массовых эксгумаций, когда обнаруживались хорошо сохранившиеся тела, не принадлежавшие одной семье, прежние представления о восставших покойниках эволюционировали в концепцию собственно «посмертной магической заразы»: если склонность к возвращению после смерти могла передаваться в общих жилых пространствах, рассуждали люди, то уж в общих местах погребения – и подавно. Тогда и вошло в обычай вскрывать могилы не только по семейному признаку (хотя в такой ситуации многое зависело от того, насколько семья могла отвести от себя подозрения), но и в зависимости от времени захоронения. Нужно было извлечь все тела, погребенные с момента предполагаемой смерти «главной» ведьмы или колдуна.

Проблема в том, что при таких массовых эксгумациях искомая ведьма «терялась» на кладбищенской фабрике и не всегда было понятно, кто являлся первым заразителем, а кто – жертвой посмертной магии. Ведьмой или колдуном считали того из покойников, кто лучше всего сохранился и при этом умер раньше прочих. Но если злосчастные явления продолжались, то копали дальше и находили другую «ведьму», умершую еще раньше. И тогда она, в свою очередь, «понижала» предыдущую до статуса простой жертвы.

Наверняка какой-нибудь богослов или просто здравомыслящий человек однажды раскусил, что объявить кого-то ведьмой или колдуном – дело, в общем, нехитрое. Это понимание, должно быть, усиливалось по мере того, как с конца XVII века в тех же землях число процессов над живыми ведьмами стало убывать и в конце концов сошло на нет. Но как же так? Церковь, раздув страх, доказала, что в деревнях есть ведьмы – и среди живых, и на кладбищах, а теперь все это отрицала? То есть, научив людей решать проблемы эксгумациями и сожжением, она теперь говорила: «Простите, мы, кажется, ошиблись?» Люди, надо думать, остались один на один со своим ужасом, который церковные власти отныне не хотели или не могли контролировать. По крайней мере, напрямую. Но опосредованно, через местные общины они все еще пытались это делать. Без обязательств. Без ответственности89.

«Фабрика» между тем работала на полную мощь. И, став полновластной хозяйкой тех краев, приказывала производить и уничтожать новые и новые трупы. Истерия нарастала – от деревни к деревне – и всякий раз заставляла членов общины унижаться, лишь бы церковные власти разрешили им сделать то, что «нужно». «Скорее, пожалуйста, скорее!» Эти люди искренне боялись, что рано или поздно все мертвецы восстанут. Как в Судный день.

Позиция местной Церкви была двойственной. В 1703 году (или чуть раньше) – возможно, не случайно это произошло в год последней казни живой ведьмы в Оломоуце – епископ поручил Шерцу написать «Magia posthuma»90. Закрывая главу процессов над живыми ведьмами, он при этом велел своему доверенному лицу вооружиться богословско-юридическими терминами и правдами и неправдами оправдать то, что и так выглядело нелепо даже для глухой деревушки вроде Медведжи, а уж для местечек поближе к епископской резиденции – и вовсе неприлично. В век Просвещения. В сердце Европы. На глазах у всех. И под ответственностью епископа Лотарингского и его консистории91. Книга о посмертной магии была, таким образом, excusatio non petita – «непрошеным оправданием». Однако, закрепив процедуру, она спровоцировала всплеск эксгумаций, особенно в Моравии: уже к 1708 году зафиксировано не менее сорока трех случаев. Даже в записях о смерти термин «посмертная магия» стал встречаться все чаще. Многие исследователи пытались восстановить динамику вскрытия могил в последующие десятилетия. Сегодня нам известно лишь, что пики явления пришлись на 1720‑е и 1750‑е годы, когда наконец решили разрушить эту «фабрику вампиров»92. Но что касается промежуточных периодов, нам неясно, то ли активность снижалась из‑за смены епископов, то ли еще не обнаружены соответствующие документы. Или же они просто не сохранились93.

Впрочем, не важно. Кто сеет ветер, пожнет бурю – это вскоре поняли даже в Риме. Правда, папа Бенедикт XIV (в миру – Просперо Ламбертини) обращался не к епископу Оломоуца, а к архиепископу греческого обряда во Львове. Но суть упрека была той же: виноваты не мертвые, а живые. Особенно те, кто внутри самой Церкви был заинтересован